Помню, мы сидели в арт-кафе «Академия» – очередном детище Овсянкина. Он хотел расширяться, благо позволяли обстоятельства спокойных и относительно тучных лет, однако положение «Блиндажа» на василеостровских задворках его уже не устраивало. Новое его заведение располагалось на улице Белинского, между цирком и лекторием общества «Знание» – в то время петербургская культура, ещё не стряхнувшая с век морок постмодерна, как раз и пребывала где-то в этом промежутке. Зал заполнял жёлтый свет, тёплый как мёд, а из кухни вкусно пахло палёной уткой. Коковка, запас которой Овсянкин держал
– Должно быть, занимательная повесть, – предположил я в весёлом недоумении. – Жаль, коротка – только в двух томах. Что вы там издаёте, если такие дарования летят к вам, как порхунки на свет?
– Не смешно, – Красоткин был серьёзен. – Сам видишь, тут особый случай.
– Да, – я согласился. – И довольно тяжёлый. Ясно без консилиума.
– Вот! – Указующий перст Емели взвился вверх. – Скажи на милость, как бы ты поступил в подобных обстоятельствах?
Я честно признался, что на месте Красоткина просто бы смолчал, как будто и не получал это заманчивое предложение. Или сослался бы на переполненный издательский портфель. С умалишёнными вступать в объяснения – себе дороже. Судьба такие прихоти не одобряет.
– Нет, – уточнил Красоткин, – как бы ты поступил, желая бедному автору помочь, стремясь совершить тайное благо?
– Так я и говорю! Или, считаешь, это не благо?
– Ты просто предлагаешь избавиться от него, как от бессмысленного бремени.
– Емеля, родной, но ведь он это самое и есть – бессмысленное обременение, крадущее твоё время. Скажешь, не так? А между тем его, твоего времени, с каждым часом всё меньше. Самым роковым образом. Это же беда, ужас невообразимый: каждое полуграмотное «я» тоже претендует на бессмертие, успех и славу! Да что претендует – жадно об этом мечтает!
– Но ведь он не виноват, что его научили читать и писать. В каком-то смысле он – жертва. Да-да, – всё сильнее воодушевлялся Красоткин, – жертва бессердечного эксперимента! Жертва культуры! И достоин сострадания. Даже мыши и собаки, на которых наука ставила свои опыты, теперь под опекой общественных защитников… этих… не знаю, как называются. Ведь как-то же они называются? Зелёные? – Емельяна охватило какое-то балетное настроение – казалось, он едва сдерживается, чтобы не вскочить из-за стола, не воспарить и не щёлкнуть нога об ногу в воздушном антраша. – Лабораторные мыши, хомячки, собаки – теперь и думать не смей, чтобы использовать их в научных целях. На очереди дрозофилы… И всякий учёный-экспериментатор в глазах этих общественников – доктор Менгеле, чистое гестапо. А тут всё-таки человек…
– Ты ещё попроси эту собаку Павлова рукопись тебе прислать для ознакомления, – ядовито посоветовал я. – Попутным космолётом.
– Нет, – Красоткин характерным жестом почесал переносицу. – Я поступил иначе.
Некоторое время он молчал, постукивая согнутым пальцем по столу и выдерживая интригующую паузу, потом продолжил:
– Я взял чистый бланк издательства – и от имени главного редактора написал автору ответ. – Снова пауза. – Я написал ему восторженный ответ. Так, мол, и так, к нашему огромному сожалению, серьёзность замысла и эпический масштаб вашей космической симфонии превосходят те обывательские требования, которые издательство вынужденно предъявляет сегодня к публикуемой литературе. Увы, книжный рынок диктует нам свои условия – следуя им, приходится жертвовать рукописями, которые, подобно вашей повести, содержат и глубину авторской идеи, и величие художественного порыва. И это касается не только нашего издательства – сегодня серьёзный автор не может рассчитывать на публикацию своей работы где бы то ни было, поскольку жестокая конъюнктура спроса властвует повсюду… И дальше в том же духе. – Емеля посмотрел на меня торжественно. – А под конец – карамелька: будем надеяться, что рано или поздно читатель вновь обретёт вкус к высокому, потянется к большой литературе, – и вот тогда… Словом, ты понял. Исполинам пера, тем, кто вопреки мольбам и угрозам близких не ушёл из профессии и сохранил верность идеалам искусства, остаётся лишь ждать и не терять надежду.
Разумеется, я понял. Чемпионский ход.
Итак, прошли годы, о которых по большому счёту не осталось памяти. Что было в эти времена? Немного. Кое-что. Пара утешительных побед (композитор и фокусник), а так – рутина, мелочь, пустота. И вдруг завертелось…
