Нет, он не обрывал крылья небесным чудесницам: он собирал их, как собирают земные дары – землянику в лесу или янтарь на прусском взморье. Песчаные отмели реки, на берегах которой он гостил у приятеля прошлым летом, были усыпаны стрекозиными крыльями – объедками со стола каких-то юрких пичуг. Разноцветных лепестков было столько, что за пару недель он набрал их несметное количество.
Свидетельствую: тут были тёмно-синие, зелёные и дымчатые крылья красоток, серебристые, желтоватые и бледно-терракотовые – люток и стрелок, светло-бурые – стрекоз-коромысел, прозрачные, в густой сетке чёрных прожилок крылья «пиратов» и великое множество других. Откуда мне известны тонкости? Летнее детство я провёл в деревне (родители под Лугой снимали дачу), так что всех этих порхающих и нервно зависающих в пустоте попрыгуний я знал по именам и… если можно так выразиться, в глазастое лицо.
Емеля изучал развешенные по стенам работы с живым интересом. Что говорить, я не великий знаток визуальных искусств, но и мне картины понравились – оригинально, изысканно, воздушно…
После короткой речи длинноносого куратора (проект-манифестация, ля-ля-ля, мозаичная расколеровка, ля-ля-ля, первозданная искренность, хранящая трепет бытия, ля-ля-ля) и ещё более короткой речи автора (если уместен разговор о бионике, то и разговор о био-арте уместен тоже), в зал выкатили сервировочный столик с сухим вином, крекерами и пластиковыми стаканчиками. По совету Василька, знакомого с традиционной скупостью здешних фуршетов, мы захватили с собой бутылку водки. Василёк предупредил, что автор не чурается весёлой рюмочки – нет-нет, теперь уже без зловещих излишеств, хотя был период невоздержанности, обусловленный серьёзными причинами: в своё время (так случилось) Серафим подсел на героин, но нашёл силы самостоятельно, без посторонней помощи соскочить с иглы, что мало кому удаётся. Сработал инстинкт самосохранения: срок жизни героинового наркомана в среднем – семь лет. Огарков жизнь любил. Избавлялся от зависимости – через «синьку», которая выступала в роли заместителя; тут уж ничего не попишешь – клин клином. В те времена, когда соскакивал и его ломало, берегов не видел – нырял в стакан с головой; но теперь всё в границах меры.
Огарков, держа в руке банку пива, ходил по залу в кожаных, советских времён, офицерских сапогах и стёганом узбекском халате без подпояски; гости чокались с его жестянкой пластиковыми стаканчиками, поздравляли. Василёк подвёл нас к Серафиму и представил. Я достал из рюкзака бутылку хлебной, Красоткин – походные стальные стопки в замшевом чехле. Огарков одобрил:
– Пиво без водки – что паспорт без фотки.
Я наполнил расставленные на подоконнике стопки.
– Ну, чтоб пусто было тем, кто называет кислое сладким и выдаёт хлябь за твердь, – философически провозгласил Василёк.
Выпили. Красоткин принёс горсть крекеров и высыпал на подоконник – какая ни есть, а закуска.
– Хромовые… – Василёк со знанием дела (как правило, художники хорошо разбираются в материале) кивнул на сапоги Серафима. – Вещь!
– Да, – согласился Огарков. – По ноге садятся – и как влитые делаются. Только стягивать – морока. И Бога, и чёрта помянешь.
– Уходящая натура, – вздохнул Василёк.
– Зато благодаря сапогам мы, наконец, понимаем, зачем нужны женщины, – неожиданно признался Огарков.
– Серьёзно? – я не удержался.
– Они – лучшие помощницы в этом деле. – Пояснение было излишним, но, видимо, Серафима сбила с толку моя торопливая ирония. – Самое интересное – они не обижаются. Им нравится. Когда женщина снимает с мужчины сапоги, она понимает, что тот уже никуда не уйдёт, – и успокаивается. А когда женщина спокойна – спокоен и мужчина. А когда спокоен мужчина – спокоен мир.
– Похоже на тост, – заметил Красоткин и жестом предложил мне вновь исполнить роль виночерпия.
Я исполнил.
– Про первозданную искренность больно заковыристо завёрнуто, – припомнил Василёк речь куратора.
Лично меня в кураторе больше всего поразил его нос. Про такой говорят: этот нос на семерых рос, а одному достался.
– Да, – согласился стрекозиный художник. – Про искренность вообще не стоило.
– А что с ней не так? – Емеля с любопытством рассматривал героя дня.
– Когда искусству ставят в заслугу искренность, – Серафим вернул на подоконник стопку, – это походит на отпущение грехов.
– Каких грехов? – спросил я.
– Да хотя бы серятины, – охотно пояснил Огарков. – Ведь откровенность – не самоценна. Откровенной может быть глупость, корысть и даже зло. Разве искренность оправдывает их?
– Как это верно! – подхватил Емеля. – И зло – тоже! Зло тоже бывает откровенным. Если только это не тайное зло.
Я понял: так мне Красоткин послал привет-напоминание о нашей миссии.
– Кажется, у Малевича что-то такое было… – Василёк наморщил лоб. – В манифесте супрематизма. Мол, только тупые и бессильные художники прикрывают своё искусство искренностью. Мол, в искусстве нужна истина, а не искренность.
– Точно, – подтвердил Огарков.
– А что такое истина? – опять не удержался я.
