– Кто про что, а лысый про расчёску! – расхохотался Емельян.
– Ты дальше слушай. Голову, значит, на плечо кладёт – и рукой холодной живот мой гладит… «Сейчас, – говорю ей, – до греха дойдёт. Ещё немного, и не смогу сдержаться». – «А я уже не могу, – отвечает. – Я всё мечтаю, чтобы влюбился в меня кто-нибудь. Например, ты. А то в меня никто никогда не влюблялся». Ну и, понятно, не сдержались. Всё у нас, значит, получается, но я при этом страшно озадачен: школьница-то она школьница, а… Я хоть и выпил, но теряюсь. Девочке, вроде, ничего, нравится, а я в недоумении: сама молоденькая, а туфелька вон какая разношенная… В общем, умаялся, а толку нет. «Ничего, – говорит, – продолжим утром». И я благополучно засыпаю.
– И всё, что ли?
Овсянкин принёс стакан чая и поинтересовался: что-нибудь ещё? Огласил меню, где среди прочих блюд была даже дичь, – в друзьях у него, кажется, водились охотники, так что морозилка «Академии» после закрытия весенней охоты была забита утками и вальдшнепами. Мокрый и оттого озябший, я не вполне ещё осознавал свои желания, поэтому с заказом решил повременить – попросил только стопку коковки.
– Нет, родной, не всё, – был мой ответ Емеле. – Утром, в сумерках ещё, просыпаюсь – через Алёну спящую перевалился, как Суворов через Альпы, поднялся, в уборную прошёл. Оправился, умылся… Возвращаюсь в свою опочивальню – а её уж нет, Алёны этой. А когда проснулся – была. Точно была. Чу, на кухне кто-то посудой гремит. Прошёл на кухню – а там Астроном, брат её, чайник ставит.
– Врёшь ты всё! – махнул рукой Красоткин. – Нет у Дронова никакой сестры.
– А я про что! «Где, – говорю, – Астроном, сестра твоя?» А он: «Какая сестра? Нет у меня сестры». Ни брата, говорит, ни сестры – один я у родителей, мол. Что со мной тут сделалось…
– Что?
– Нет у меня такой чёрной краски, чтобы это описать. Понял? – Обжигаясь, я отпил из стакана глоток чая. – Суккуб. Это ко мне суккуб под одеяло приходил. Или ведьма – из тех, что ночами летают на свиньях над Полтавой.
Красоткин, похоже, озадачился.
Помолчали. Мокрая футболка липла к телу. Подумал, не поделиться ли с Емелей ещё каким-нибудь душераздирающим примером встречи с потусторонним, но решил – достаточно.
– А ты? – спросил я Красоткина. – Ты Огаркова видел?
– Видел.
– И что?
– Пришёл на Пушкинскую, ещё раз посмотрел выставку, внимательно так посмотрел, с выразительной мимикой… Высказываю всем видом молчаливое недовольство. Потом подошёл к Серафиму – и говорю: «У вас лицо неталантливого человека».
– Надо же! – Я невольно шлёпнул ладонью по столу. – А он?
– Он, понятно, опешил. А потом нашёлся и говорит: «Вы можете по лицу судить о дарованиях?». А я ему: мол, нет, по лицу я могу судить только об их отсутствии.
– Жестоко! – Ещё один шлепок по столу.
– Конечно, такое слышать всякому обидно, а уж художнику и подавно. Ты знаешь, мне показалось, он вот-вот меня ударит. – Красоткин почесал переносицу так, будто поправлял незримые очки. – Говорят, хороший нос кулак за неделю чует… Но – не ударил, сдержал себя. Сдержал себя – и говорит: «Какой вы некультурный. Вы москвич?».
Я рассмеялся:
– Хорошо ответил!
– Мне тоже понравилось, – признал Емельян. – Но дело сделано.
Он опять замолчал. Видимо, сомневался в моей сообразительности – и раздумывал, стоит ли пояснять истинный смысл события.
– Знаешь, – наконец сказал Красоткин, – бывают люди, которые по себе оставляют такую память, будто испустили зловоние, – самих уж нет, а смрадный дух остался.
– Известно, – согласился я, – бывают.
– Вот и я у Серафима в памяти оставил такой след. Так что можно смело браться за дело: под подозрение, будто бы мы причастны к каким-то вдохновляющим событиям, теперь – убей бог – не попадём.
Излишне было повторять и растолковывать, но, вероятно, сомнения в моей смышлёности в Красоткине возобладали. Я махом осушил поданную Овсянкиным стопку.
– И вообще, Парис, – продолжил Емельян, – мне думается, что, по большому счёту, путь тайного благодеяния – единственный путь помощи, который не ввергает человека в невольный грех.
– Кого именно? Того, кто помогает, или того, кому?
– Обоих. Первого уберегает от самолюбования, самодовольства и кичливости, а второго… – Красоткин некоторое время собирался с мыслями. – Знаешь, нередко так случается, что люди презирают своих благодетелей. И даже больше – ненавидят. Причин тому немало. Главная состоит в том, что, получив помощь и приняв заботу однажды, человек невольно рассчитывает при новой нужде получить их снова. И если окажется, что помощь не пришла, или пришла не так, не в той мере или не в том виде, как ожидалось, – низкие чувства начинают злым червём кусать и грызть человеку сердце. И тут уж так заведено, что… – Он развёл руки, как бы удостоверяя неизбежное. – Словом, мы начинаем ненавидеть того, кто стал причиной наших низких чувств.
– В то время как истинная причина этих низких чувств – в нас самих, – глубокомысленно заметил я.
