– Да, это так. Но что нам поделать со своей природой, когда она себя… нас, то есть, обеляет, а в бедах всякий раз винит другого? Вина всё время сходит с нас, как с решета вода… – Емеля, не вынимая ложечки из стакана, сделал глоток чая. – А если человек гордец, тут дело вовсе дрянь. Он оскорблён в душе – он получил помощь от того, кого, как личность, ставил ниже, считал прозаичнее и недостойнее себя: не так умён, не так возвышен, грубее чувствует и… чёрт знает каких только в нём изъянов нет. И вот теперь приходится терпеть милость от того, кто во всём тебе уступает, кроме как в одном – он способен оказать тебе унизительную помощь. Приходится терпеть, потому что – а куда деваться? – нужда. – Красоткин снова развёл руки. – И тут уже недалеко до мысли, что этот недостойный, но крепко на ногах стоящий прыщ тебя, такого изысканного, одарённого, но оказавшегося придавленным тяжким земным бременем, просто обязан благодеяниями ос
Как тут забудешь. Я помнил.
– Так вот, – Красоткин откинулся на спинку стула, – однажды он в порыве задушевной откровенности… Хотя какая, к чёрту, может с ним быть задушевность? Словом, однажды он признался мне, что не может – ну вот не может, хоть убей! – считать хорошим человеком того, кому не нравятся его стихи. Представляешь? Понимает, что форменная ерунда, – но ничего не в состоянии с собой поделать! – Емеля, не выпуская стакан, описал им в пространстве дугу. – Так скажи, Парис, разве хотим мы добрыми делами вызвать в ком-то презрение и ненависть?
– Ещё чего…
– Вот то-то и оно.
Что тут сказать? Мой брат по ордену глубоко копнул – на целый штык лопаты. Кажется, наш разговор услышали и в высях – словно по заказу, за окном снова полыхнуло и раздался очередной оглушительный треск, так что припаркованные на улице машины запричитали на разные голоса разбуженной сигнализацией.
Нынешние обстоятельства жизни Огаркова были таковы. Мать его умерла пару лет назад. Их небольшую квартиру в Столярном переулке Серафим теперь сдавал, а на вырученные деньги снимал старый деревянный дом в Тарховке, где оборудовал художественную мастерскую, служившую ему разом и фотолабораторией.
Свободных денег оставалось кот наплакал, так что спутницей его дней была скудость, постоянная нехватка. Потому, должно быть, Огарков наловчился делать всяческие заготовки: мариновал бутоны одуванчиков, получая в результате что-то вроде каперсов, срезал молодые, закрученные галактикой побеги орляка, которые частью жарил свежими, а частью отправлял в засол, летом и осенью собирал в лесу грибы, высушивая губчатые и соля пластинчатые, а кроме того, разводил виноградных улиток – художник в жизни, он выдавал нужду за гастрономические изыски.
Серафим был трудолюбив в том деле, к которому лежало сердце, но обратить своё трудолюбие в достойный заработок у него не получалось. Не знаю, почему, – возможно, работа, в которую он добровольно и добросовестно впрягался, виделась ему не как источник средств к существованию, а как своеобразная страховка, условие экзистенциальной безопасности – вероятно, он был из тех людей, которые всерьёз считают, что небеса гарантированно берегут их от крупных бед, пока они не закончат то или иное начатое дело, угодное вселенскому созвучию и ладу. Другими делами Серафим не занимался.
Отношения с женщинами у него в последнее время складывались кратковременные, а ему в доме определённо нужна была хозяйка – о быт подчас может разбиться и любовная лодка, что уж говорить о «Летучем голландце» творческой мечты. Заботы по дому на себя должна брать женщина – брать и избавлять своего ясноглазого от роя вредных мыслей о тряпке, венике, кастрюле и плите. А без того, в заботах этих, и самый безупречный предсказатель погоды непременно опоздает на утренний эфир из-за нежданного снегопада.
Что касается меня, то я на тот момент уже обитал в бабушкиной квартире на углу 7-й линии и Академического переулка, где до поры препоручил заботу о жилище одной околонаучной подружке (работала лаборанткой на кафедре зоологии беспозвоночных Герценовского университета) – Гитане, получившей такое прозвище (несмотря на голубые глаза) за вороные (краска) волосы, грациозную гибкость и лёгкую смуглоту кожи, гладкой и нежной до восторга. Впрочем, возможно, виной тому и простое созвучие – звали смуглянку Таня. В бесконечной борьбе за молодость и красоту (хотя она безо всякой борьбы была молода и красива) против времени, огорчений и стрессов сердце её покрылось колючей кожурой – дикобраз в иголках. Я искололся о них, пытаясь достучаться. Но скоро всё понял – и оставил её колючее сердце в покое, больше туда не лез. Исключительно под юбку.
