– К тому, заморыш ненаглядный, – обратился к спутнице Василёк, – что люди не восстают против скверного устройства повседневности, не берутся за топоры, не пускают друг другу кровушку по случаю переустройства жизни подлой в жизнь сказочную – единственно от того, что сами корыстны, лицемерны, подлы. – На деле Василёк определённо обращал свой страстный монолог не столько к подружке, сколько к нам с Емелей. – А если бы всякий час в быту, будто наедине с приличной книгой, люди имели в основе своих устремлений прояснённые чувства, если бы в жизни люди сделались лучше, возвышеннее, – то, распалённые жаждой справедливости, ослеплённые светом сострадания к униженным, бросились бы карать, душить и резать на ремни обидчиков. И истинных, и мнимых. Словом, натворили бы таких чёрных дел, каких не смог бы себе вообразить и самый отпетый душегуб, толкаемый на злодеяние корыстью.
– Да ты, родной, отпетый мизантроп, – заметил я.
Василёк обречённо вздохнул:
– Это да. И вот как я бы эту проповедь закончил, – в характерном ораторском жесте он протянул над столом руку: – Вожди и пастыри народов! Не будите человека своим звенящим глаголом, не возносите его, не старайтесь его улучшить, чтобы невзначай не натворить зла много большего, чем то, что мы уже имеем. Знайте: пока человек низок, лжив, распутен, – его хватает только на паскудство, но стоит ему возвыситься, стереть с чувств пелену личной выгоды, – и он возьмётся за дубину.
– Что-то в этом есть, – задумчиво рассудил Красоткин. – Какая-то тёмная правда. Хотя, как мне кажется, незнание пороков куда полезнее для человека, чем знание добродетелей.
– Заявляю, как художник. – Василёк сделал добрый глоток, после чего извлёк двумя пальцами изо рта гвоздик гвоздики. – Недаром жизнестроительные планы вождей народов, их представления о «небе на земле» так напоминают эстетизм в искусстве. В том самом искусстве, которое, как я уже сказал, имеет дело с нагими чувствами. Не замечали? Художник-перфекционист в силу своего дарования стремится к совершенству, к прозрачной чистоте воплощения замысла. Так же и вождь, озарённый
– Это точно, – подтвердил Емеля. – У толпы от объятий до распятий – полшага. Как верно ты это изобразил, как живописно…
– Для художника ты слишком красноречив. – Я вновь разлил по стаканам глинтвейн, любуясь его жарким рубиновым цветом. – Вероятно, ты художник-оборотень.
– Всю неделю – мазилка, – Василёк взял ломтик сушёного яблока, – а по субботам – курский соловей.
Я не сказал: мы собрались у Емельяна в субботу.
Как бы то ни было, по итогу застольного разговора в повышенном интересе к фигуре Огаркова ни Василёк, ни его подружка нас с Красоткиным заподозрить не имели повода. А между тем, за живой беседой мы просидели у Емели до вечера, благо кастрюля была пятилитровой, и многое узнали о Серафиме из естественного тока их речей.
– Знаешь, – сообщила пучеглазая Милена, когда я прощался с ней и её художником-оборотнем на Гороховой (мне надо было в сторону Адмиралтейства, на Дворцовый мост, а им – на Загородный и Звенигородскую, к метро), – недавно я Катю встретила на улице… Ну, ту, с которой ты был на новоселье у Емели. Её теперь и не узнать, такая стала… Да я и не узнала – она сама окликнула.
Не понимаю, что на меня нашло: сдержавшись, я не уточнил, какая Катя стала, а сделал зачем-то значительное, как бы осведомлённое о всём на свете лицо – хорошая разметка на плохой дороге, – и мы расстались.
Прежде я упоминал о Жанне, которой не хватало в жизни торжественности – ковров, скрипичной музыки, оперных арий и невольников с опахалами. Мечтая о режиссуре и стремясь столкнуться с фильмопроизводством вживую, она закончила институт кино и телевидения и теперь работала на «Ленфильме» кем-то вроде кастинг-директора.
