– Нет, погоди, – она меня остановила. – Крапива, сныть, орляк… Какой-то ужас! Мрак дремучий! Дикость! Помочь ведь надо… – Потом задумалась. – Только он гордый. Решит ещё – от жалости, и не примет помощь.
Помня о том, что действовать надо исподволь, я, как бы уходя от темы, спросил с ленцой:
– А ты при кино по-прежнему? В актёрском, кажется, отделе?
– Какое там… – Мыслью она ещё плутала в зарослях сныти и крапивы. – Фантом уже, а не отдел. Всё оцифровано и висит на сайте – и фотографии, и контакты, и списки послужные. А сейчас и в соцсетях групп кастинга – с три короба… Открыл ноут – и выбирай того, кто приглянулся, как мебель в каталоге. Теперь я тем, кто на «Ленфильме» запускается, с массовкой помогаю. Режиссёрам и помрежам это не по чину. Ну, или, скажем, подыскать типаж на эпизод…
– И много таких? Желающих… э-э-э… подсняться? – Я вежливо поддерживал беседу. – Там ведь, поди, фактурные нужны. Чтоб нос – так нос, чтоб лоб – так глыба.
– Всякие носы нужны. И лбов желающих хватает. Хотя фактурным предпочтение, само собой. Что, хочешь попробовать себя в искусстве?
– Нет уж, уволь, родная, это не по мне! – я рассмеялся.
– Что так? Я бы тебя куда-нибудь определила. И в массовочку, и в эпизод. Ну как не порадеть родному человечку… Сейчас как раз наш гениальный снова тут снимает.
Жанна назвала имя знаменитого режиссёра – зубра из последних, ныне вымирающих, всамделишную мировую величину. Он уже несколько лет творил очередной шедевр то на натуре среди замков Чехии, то здесь, в павильонах «Ленфильма», внезапно откладывая работу на полгода и столь же внезапно вновь начиная съёмки с нервной энергией фанатика, ревнителя недостижимого совершенства, пока всё в очередной раз не завершалось шумом – скандалами с актёрами и смертельными обидами тех, кто попал ему под горячую руку. Жёлтая пресса с большой охотой извещала об этом публику, раздувая киношные капризы и дрязги до галактических размеров.
Я даже не стал притворяться, что интересуюсь.
– Спасибо. Но… нет – не по Сеньке шапка.
– А ты попробуй, – ухватилась Жанна за идею. – Может, войдёшь во вкус.
– Видал я этих ваших лицедеев, – снова вздохнул я в трубку. – Когда путеводителями занимался, пришлось иметь дело – кое-кому из любимцев публики предлагал поторговать лицом. Была такая мысль у руководства: путеводитель пишу я или какой-нибудь другой подёнщик – а на обложку ставим фотографию и имя, известные стране. Типа, авторский гид от звезды экрана. Актёру – разумный гонорар, а нам – увеличение продаж. – Я помолчал, припоминая эту авантюру. – Потёрся с ними, с лицедеями, и понял: не моё болото. Все миазмами сцены отравлены – завистники, соглашатели, лукавцы… Иные, что постарше, играют с перебором в цвет интеллигенции, а сами… – Я мысленно махнул рукой. – Может, не повезло, не те попались. Но всё как-то у них… Веселье их невесело – скучны и в трезвости, и в пьянстве. Улыбки поставлены, речи заготовлены, предупредительность притворна, напоказ. Словом, с ними – тоска. И зачастую какая-то дурацкая тоска. Вот, вот – пустая, бестолковая тоска.
– Тебе с ними что – детей крестить? Впрочем, как знаешь, – не стала упорствовать Жанна.
И тут я невзначай воткнул словцо:
– Ты лучше другому человечку порадей – Огаркову. А что? Он ого-го какой фактурный. Если не забыла… Глядишь, у него на этом деле и говядина в щах заведётся… Хоть раз в неделю. Сколько у вас там платят?
Орлеанская дева на миг онемела от простоты решения задачи. Кажется, эта очевидная мысль явилась для неё неожиданностью, и прелесть новизны на некоторое время вогнала её в ступор. Ну конечно – ведь озарение это самой ей в голову должно было прийти! Самой! А тут… А что не так? Самой и пришло – я ж только обронил словечко, подсказал…
Собственно, дело было сделано. Тему можно закрывать. То есть менять. И я сменил: спросил Жанну, не привезла ли она из дальних странствий опахало из страусовых перьев? Оказалось, не привезла. Нет в тех краях годных на опахала страусов. Зато привезла змею в бутылке. Зелье оттуда, сказали, можно пить. Но она не будет – ещё чего! Сохранит на память этот божий страх.
Вот так. И больше до конца разговора о Серафиме мы не вспоминали – я дискурс фильтровал.
После этого звонка, пожалуй, в первый раз почувствовал: победа! Над кем победа? Над чем, скорее. Над колобковостью своей. Это как в бане, где все дворяне… То есть – где все равны. Словом, в тот раз впервые осознал, что нет во мне желания похваляться перед собеседником, гоголем ступать. Наоборот, мне захотелось, чтобы за ней, за Жанной, осталось превосходство – главенство в плане поиска решений и идей. Ведь так ей будет хорошо. А сделать другому хорошо – что ж тут плохого? И это не назвать рассудочным манёвром, расчётливой манипуляцией или холодным безразличием. Это было… Если угодно – что-то сродни смирению. Да, смирение, другого слова не найти. То есть я менялся, перечеканивал монету, душа моя росла…
