Мне тут же захотелось похвастать этим перед Емельяном. И я похвастал бы, но сообразил, что так я в колобковость возвращаюсь, что буду выглядеть как пустосвят, который заявляет, принимая от жертвователя приношение на храм: деньги – не главное, но я пересчитаю.
Однако к делу.
Красоткин тоже не дремал. Руководство издательства, где он в должности редактора надзирал за литературными фантазиями на тему очередного конца света, замыслило новую серию под скромным названием «Шедевры современной прозы». Заведомо подразумевалась проза наша, отечественная; решили даже не уточнять. Зачем? Не о рыцарской канцоне, фламенко или голубом сыре разговор. Хвала небесам, здешние литература, балет и борщ (если забыть вот это вот: «тяжка обуза северного сноба») и поныне не знают равных. При том, что у нас до сих пор засадный полк стоит в овраге и не пущен в дело, не вломился ещё, меча молнии, в теперешний культурный оборот. Имею в виду наших правых: двух Константинов – Леонтьева с Победоносцевым, двух Михаилов – Каткова с Меньшиковым, ну, и прочих пламенных реакционеров – от Аксаковых до Тихомирова. Несхожих и зачастую несогласных меж собой, однако отменных корифеев в своём консервативном деле. Как их сто с лишним лет назад задвинули социалисты-фурьеристы в шкаф дальнего хранения, так и стоят там, будто забытый караул. А между тем, каждый насущный день непременно должен быть наполнен дыханием прошлого; его, прошлое, ни в коем случае не стоит отсекать: оно – не сор истории, не вредный выброс заводской трубы. Оно несёт в себе огромную преобразующую силу – народы и страны живут как кораллы, прирастая предками и их деяниями. Прошлое любому пустяку придаёт значение и вес. Взять тех же коммунаров: решили строиться на пустыре – и что? Долго ли простояли их фаланстеры?
Стоп. Не туда свернул. Вернёмся к литературе, балету и борщу – к тому, где мы и где другие, вернёмся к неравности нас остальной вселенной… В России есть присловие: первый в мире – второй в Сибири. Скажете, заносчивость? И пусть. Отчаянное удальство, на мой салтык, всяко лучше, чем холуйство и низкопоклонство.
Так вот, в процессе разработки главным художником макета оформления обложки для новой книжной серии каким-то образом Емеле удалось его, художника, уверить в необходимости добавить на спинку переплёта изюминку – затейливую фотографию автора. Для чего следовало привлечь фотомастера, который будет специально под этот проект делать выразительные парсуны. В итоге этой нехитрой операции Серафим Огарков получил от издательства заказ на ряд портретов тех писателей, чьи творения уже утвердили для выпуска в первой очереди.
Отданных ему на забаву авторов Серафим на свой вкус (а он у него был) наряжал в причудливые головные уборы и столь же причудливые платочки-шарфики, устанавливал свет, запечатлевал натуру на чёрно-белую плёнку (он работал и с цифрой, но плёнку считал в данном случае более соответствующей замыслу), после чего ручной раскраской доводил отпечаток до художественной завершённости. Получалось здорово: с одной стороны, лицо оставалось узнаваемым, с другой – невольно требовало от зрительского глаза на нём, лице, задержаться, чтобы разглядеть подробности, наведённые тонкой цветной росписью. Все эти линии, точки, кудельки, струйки чрезвычайно оживляли изображение, придавая внешней статике снимка какое-то скрытое внутреннее движение, какую-то загадку, таинственный напор. Нельзя сказать, что модели Огаркова в жизни выглядели как на подбор красавцами, или фасады их отличались особым одухотворением, – нормальные, рядовые лица, – но теперь, после сеанса его чародейства, тут определённо было на что посмотреть. Холодная правильность черт одного вдруг обретала на портрете теплоту какого-то мягкого глубинного свечения, а тот, кто в жизни казался маленьким и тщедушным – не во что греху вцепиться и некуда вместиться добродетели, – теперь смотрел с обложки так, будто приходился роднёй василиску. Лица, как и книги, словно бы тоже рассказывали некую историю, – но эта история, увы, не поддавалась переводу с языка одного искусства на язык другого. Ведь невозможно танцем пересказать стихотворение или красками наиграть музыку – хотя бы уже по той причине, что одному надо внимать, а другое видеть.
И вот ещё что. Я уже упоминал Таню с колючим сердцем (по прозвищу Гитана), которая работала в Герценовском университете на кафедре зоологии беспозвоночных, – с ней мы по той поре амурничали. Там, в лаборатории при кафедре, для научных целей был заведён небольшой зоосад – тоже сплошь беспозвоночные. Я в этой лаборатории бывал, питомцев видел, – поэтому не удивительно, что в голову мне пришла шальная мысль.
