Однажды мы с Васильком, желая проветриться и заодно распить где-нибудь в садике на воздухе бутылочку винца, договорились встретиться на Аничковом мосту, и я предложил ему заглянуть в Герцовник под тем предлогом, что там есть старинный тихий сад, где чирикает природа, и куда не суют нос блюстители порядка. А кроме того, сказал, что мне надо Гитане на кафедру занести угощение: мол, обещал – а то ей с её подружками, бедными крошками, учёными затворницами, не с чем гонять чаи.
По такому случаю я подменился в «Обозе» и отправился на встречу без велосипеда.
Май незаметно перешёл в белый июнь, тот самый, что в наших краях враг тьмы и гонитель ночи. Солнце, немилосердно каля асфальт и слепя прохожих, только перевалило зенит, времени впереди было навалом (считается, что это заблуждение молодости, осознающей себя как бесконечность времени, – не согласен: иной раз и впрямь не знаешь, куда его девать) и хотелось жить. В ближайшие часы – предпочтительно в тени.
Василёк уже был на месте, стоял на мосту, прислонясь спиной к ограде, и разглядывал проходящих мимо девиц.
– Люблю блондинок, – признался он, пожимая мне руку и провожая мечтательным взглядом ярко-рыжую красотку.
– Ничего не перепутал с мастью? – Я посмотрел вслед предмету его интереса.
– Мои чувства к блондинкам не зависят от цвета их волос, – пояснил Василёк.
Такой подход был мне понятен.
День и впрямь выдался чудесный: под бронзовыми скакунами зазывалы в мегафоны с охрипшими динамиками предлагали прохожим прогулки на катере по рекам и каналам; через Думскую улицу, качая взад-вперед, подобно живому метроному, сизой головой, топал по пешеходному переходу голубь; возле Казанского собора, в сквере, полуохваченном могучей колоннадой, над кустами шапкой взошла пена сирени, от аромата которой перехватывало дыхание; в недрах кустов, то вылетая, то вновь вонзаясь в цветущую чащу и пропадая там, громко ругались воробьи – брат на брата, кум против свата…
– Если убрать из мира ссоры, вспыхивающие из-за имущества и женщин, – заметил я, наблюдая за шумной птичьей баталией, – на земле воцарится мир и покой.
– Вечный покой, – уточнил Василёк и тряхнул шевелюрой. – Страсть обладания любимой дана нам впрок, в большом избытке, чтобы наверняка, с гарантией не угасла жизнь. Избыток этой страсти, случается, меняет направление и обращается на имущество и капитал… Как это по-русски? Точно – сублимация. Такой, что ли, вариант отливки кипящих чувств в приемлемую форму. Форму деятельности. Но корень – в них, в чертовках, кружащих наши головы…
– Либо в нас, чертяках.
– Это смотря с какого конца лучину жечь. Случается, что и девицы из-за нас воюют… – Василёк бросил на меня косой настороженный взгляд. – Или ты об этих… уранистах?
– Сказал, вроде, не о них. А теперь задумался.
– Короче, – завершил мысль Василёк, – изначально страсти даны нам для продолжения рода. Начнём их отмерять, урезать, нормировать – тут и вымрем.
– Так нам и надо.
– Почему?
– Есть мнение, – я посмотрел в голубое небо с редким пухом облаков, – что человек здесь, на Земле, – чужой. Что он сюда заброшен. Возможно, с нехорошей целью.
– С этим тебе к Красоткину, – Василёк усмехнулся. – Он, кажется, рулит в департаменте светопреставления…
– Понимаю твой скепсис. Однако лучшее доказательство того, что нас занесло сюда из неведомых миров, – перед глазами. – Я совершил в воздухе лёгкое вращение рукой. – Цивилизация, считающая себя самой передовой, самой зелёной и человечнейшей, производит продукты, совершенно чуждые земной природе.
– Что именно?
– Пластмассу, сладкую газировку и толерантность.
Мы прошли с Казанской улицы на территорию университета через пост охраны (я знал от Гитаны заветные слова – куда и зачем), неторопливо проследовали под величественными деревьями краем сада, миновали высокую гулкую арку и направились к 1-му корпусу.
– Про газировку не согласен, – с задержкой возразил Василёк. – Она – отрада детям. Зря газировку обидел. Лучше бы сказал не «газировка», а «демократия». Вот уж воистину фантомный продукт.
– Это стереотип – таким макаром рассуждать про газировку. Причём стереотип ошибочный. В этом вопросе вообще легко стать жертвой заблуждений. Вот, например… – Я задумался, подбирая подобающую иллюстрацию. – Например, принято считать, что девушки любят сладости – тортики, пирожные, шоколадки… А это не так. Совсем не так. Проверено не раз. В действительности они, как все нормальные люди, любят воблу и чипсы.
В знак согласия Василёк промолчал.
– Кстати, об обидах, – заметил я в развитие темы. – Об обидах… а заодно – о толерантности. Если раньше ты посылал кого-то в задницу, то посланный имел полное право расценить это как бесчестье – и оскорбиться. Теперь совсем не то. Теперь задница так обласкана европейской толерантностью, что перестала быть бранной, неприличной или хотя бы просто стыдной целью маршрута. Напротив, всё сделано для того, чтобы путь туда выглядел весёлым приключением. Обижаться на указанный адрес отныне просто неполиткорректно.
– А когда посылаешь на?.. – Василёк осёкся, видимо, уже сложив в уме два и два.
