– То же самое. Только теперь, как ты верно выразился, с другого конца жжёшь лучину.
Прочие направления (куда обычно посылают) мы обсуждать не стали – во всём надо выдерживать меру. Особенно в шалостях. Зато путём сократического диалога выяснили, что, собственно, это за зверь такой – политкорректность. И с чем его едят. Итоговый вердикт предложил Василёк, благодаря Милене знакомый с формулировками медицинской литературы: «Политическая корректность – особый вид психического расстройства, характеризуемый двоедушием и обострённой самоцензурой, возведёнными в ранг нравственной догмы».
– Надо бы уточнить симптоматику, – предложил я. – В чём выражается?
Василёк тут же дополнил:
– Не обладая природным благонравием, больной испускает флюиды лицемерного уважения каждому встречному-поперечному. Лечение осложнено нежеланием пациента признавать себя нуждающимся во врачебной помощи.
Факультет биологии находился на четвёртом этаже, в поднебесье, а на самых небесах – лингафонный кабинет иняза. Здание 1-го корпуса, как и большинство остальных, было старинное, толстостенное, с широкими лестницами, прохладными коридорами, вместительными подоконниками и потолками аудиторий под пять метров, так что про поднебесье – это не ирония.
Постучав в дверь лаборантской, я заглянул внутрь, – и мы с Васильком очутились в цветнике. Как иносказательно, так и непосредственно. В лаборантской, помимо зелёных насаждений в горшках (гортензия, бильбергия, антуриум, вереск Каллуна, большая драцена с раздвоенным стволом… имена других комнатных культур мне были неизвестны), находились смуглянка Гитана и две миловидные барышни из СНО (студенческое научное общество). Особенно мила была сероглазая старшекурсница с прямым греческим носом, тонко очерченными губами и русыми волосами, остриженными под каре. Вторая, брюнетка, ей слегка уступала за счёт слишком близко посаженных густо-карих глаз – впрочем, тут дело вкуса.
– Привет. Принёс, как обещал, гостинцы, – я снял с плеч рюкзак. – Это вам к чаю, – на стол лёг вяленый лещ, – а это для питомцев в зверинце, – рядом с рыбиной разместился пучок листьев латука.
Гитана при виде леща захлопала в ладоши.
– Только чур сам чистишь! – так выглядело её «спасибо».
Что поделать, женщина, будь она и умнейшей в своём племени, всё время норовит проверить мужчину на прочность. Почувствует, что может опереться, – доверится. А не нащупает основания – не простит.
– Сначала давайте скотину покормим, – предложил я. – Обязанность доброго барина – чтобы у дворни был нос в табаке и скотный двор не в обиде. Согласны? В корыте должна быть хряпа, а в яслях – овёс. Заодно Васильку покажете ваш зоосад.
Все вместе, впятером, с пучком салатных листьев, как с букетом, мы проследовали по коридору в лабораторию – просторное помещение, разделённое на отсеки матовыми пластиковыми перегородками. В одном из них размещались шкафы для лабораторной посуды и холодильные камеры для препаратов. В другом – дерматиновая медицинская кушетка и несколько рабочих столов с обычными оптическими микроскопами и электронными разной модификации. В третьем – какие-то солидные приборы. («Это что?» – спросил Василёк, указав на первый встречный. «Цитометр. Для клеточного анализа», – скороговоркой пояснила Гитана. «А это?» – «Ультратом. Тонкие срезы тканей делать для электронной микроскопии».) Тут всё было чисто и сияло белизной – последствие недавнего ремонта.
Мы прошли в отсек, где были расставлены по столам полдюжины аквариумов под неоновыми лампами и пара больших пластиковых контейнеров с крышками. Особая тумба была выделена под крупный террариум. В воде зеленели водоросли, но рыбы не мелькали в её толще: это было не их царство – здесь бал правили моллюски. Десятки, если не сотни улиток разных размеров и видов (мне были знакомы лишь заурядные прудовики и катушки), оснащённые витыми конструкциями раковин, ползали по дну и боковым стёклам, то сокращая, то распластывая свою подошву, вытягивали увенчанные точками глаз р
