Дабы на корню устранить все противоречия с шустрыми пролетарками и исключить предпосылки к их жалобам в высокие инстанции, я грозно сдвинул брови. И приступил к конструктивному запугиванию четырёх фабричных женщин.
Как я и ожидал, дамы запирались не долго. Для приведения их в чувство оказалось достаточным всего-то заполнить бланк постановления о возбуждении уголовного дела. Уже на них самих. По признакам преступления, предусмотренных статьёй сто сорок седьмой УК РСФСР. То есть, за мошенничество. Быстро прочувствовав всю глубину своего падения в пучину алчности и стяжательства, хитрожопые пролетарки сначала обильно засопливились. Щедро роняя обильные слёзы на подложное барахло. А через непродолжительное время они деятельно раскаялись. Допускаю даже, что искренне. И я бы на их месте тоже, наверное, струхнул, видя нечеловечески распухшие лица кировских «колбасников» и Стаса. С милицейской суровостью взирающие на окружающую советскую действительность. И на них, бессовестных гегемонок, в том числе.
Всё оказалось просто. Прослышав от товарок, что за барахлишко, купленное у цыган, простоватые милиционеры возвращают разницу с магазинной ценой, находчивые женщины решили немного подзаработать. И принесли когда-то, где-то и у кого-то купленные вещички.
Выяснив данные подробности и сделав прививку от очередной серии жалоб советских трудящихся в партийные органы, я отпустил всех четырёх тёток с миром. У них на глазах торжественно разорвав постановление о возбуждении на них уголовного дела. Как и обещал. А через несколько минут, вернувшиеся с перекура кировские бэхи поведали, что на крыльце столовой стояли еще несколько женщин с надеждой в глазах и объёмными свёртками под мышками. Но перекинувшись несколькими фразами с четвёркой выскочивших на свободу неудачниц, они быстро удалились. Надо полагать, что и это также были продуманные претендентки на халявные субсидии трудящимся от МВД СССР.
Работы было много, а времени, напротив, было несоизмеримо мало. По этой причине на обед я не пошел. Но чинить препятствий своему коллективу не стал. Пока все, включая и Гриненко, поднявшись на второй этаж, напитывали свои организмы, я систематизировал и доводил до ума свою канцелярию. Собранных доказательств у меня теперь было достаточно. Как для предъявления обвинений всем четверым спекулянтам, так и для того, чтобы выходить к прокурору за санкцией на их полноценный арест. Даже без учета изъятой наркоты. Но для суда мне еще понадобится подработать весь комплекс доказательств. Чтобы ни суд, ни обвиняемые с их пронырами-адвокатами не смогли подвергнуть сомнению собранную мной фактуру.
Мне еще предстояло скрупулёзно исследовать версию относительно цыганской свадьбы. И тех подарков в виде бабских трусов, которые по какой-то причине, якобы были презентованы бородатым конокрадам. Но время терпит и это всё можно оставить на потом. Главное, что сейчас сомнений в том, что прокурор Кировского района не прокатит меня с арестом спекулянтов, у меня не было. Даже, если вдруг окажется, что все они являются его родными племянниками. При наличии такой фактуры, которую я набрал и которая находится в деле, он просто побоится не арестовать их.
Однако, завтра ровно в тринадцать часов истекал срок содержания под стражей четырёх чернозадых бизнесменов. И по этой причине уголовное дело уже сегодня должно быть оформлено безупречно. При наличии качественной доказательной базы давать прокурору повод для затяжных дискуссий по поводу неряшливо слепленного материала, было бы верхом глупости. У меня даже появилась и начала крепнуть мысль, что прямо из этой столовки имеет смысл рвануть на тюрьму, чтобы предъявить обвинение цыганам. А там, чем черт не шутит, может еще и успею в Кировскую прокуратуру до конца рабочего дня.
А еще с самого раннего утра меня не покидали тревожные мысли по поводу среды. Цыгане цыганами, но не они сейчас были для меня главной жизненной проблемой.
Вчерашним вечером избежать недружественного визита не удалось. Бандюганы с повадками военнослужащих советской армии побывали в квартире Паны Борисовны Левенштейн. Причем оба. На мои настойчивые попытки отговорить старшего злодея от парного посещения моего жилья, он отреагировал жестким неприятием. Надо думать, это был дополнительный способ давления на мою психику. В том смысле, что мне было наглядно продемонстрировано, насколько я, тётка и Лиза беззащитны. Это, собственно, особо и не скрывалось.
Но когда костоломы зашли в квартиру, дальше прихожей я их не пустил. Упёрся и, напрочь отринув все законы русского гостеприимства, объявил, что сегодня у нас в семье неприёмный день. Несмотря на высказанное вслух желание «попить чайку в семейном кругу товарища». Именно своим товарищем упомянул меня старший бандит после того, как переступив порог, поздоровался он с Паной. Левенштейн кажется почувствовала какую-то напряженность, но с чрезмерными расспросами в душу мне потом не полезла.
