— Ну, так знамо дело, кто! — по-босяцки профессионально откусив от «дунькиной радости» крохотную половинку, опер отхлебнул из своего стакана черного, как дёготь, чая, — По «низам» прошло, что клиенты твои тебя хорошо подогрели. За скорую свою свободу. За то, чтобы до суда уйти под подписку. Не сами подогрели, понятно, а вроде как через своих жидов-бегунков. Ты же знаешь, кто этих говнюков по ордеру защищает?
Эвон, как! Было бы мне сейчас и в самом деле лет двадцать с небольшим, я бы напрягся всерьёз. У меня, наверное, сейчас сжались бы кулаки. И заскрипели бы зубы. Примерно так я и реагировал в той своей прошлой милицейской молодости. Когда время от времени узнавал о своём бессовестном мздоимстве. О тех своих взятках я узнавал каждый раз до обидного случайно и всегда окольными путями. Очень хорошо помню, что сильнее всего меня это выбешивало именно в ту пору, когда жена сидела с ребенком в декрете. А мы всей семьёй жили на мою лейтенантскую зарплату. Еще помню, что в ту не шибко сытую пору наше семейство крепко выручала молочная кухня. То ли совсем безвозмездная, то ли за очень символическую плату. И ведь не сказать, чтобы не предлагали мне тогда денег мои подопытные-подследственные. Но в те времена, то бишь, вот в эти самые сегодняшние времена, брать было неприлично, непривычно и не принято. Как ни смешно это ни звучит, но это так. Согласен, что кто-то и кое-где у нас порой, те, кто честно жить не хотел, наверняка брал. Но вокруг меня этого не было. Воспользоваться должностью и по госцене купить какой-нибудь дефицит, это да. Но обязательно за деньги! А так нет, вокруг меня не брали и сейчас я этого так же пока еще не наблюдаю! Уж я бы точно заметил, ибо ни разу я не слепой дебил! Только потому и раскрываемость у меня всегда была, и есть на уровне выше среднего.
— Архипыч, я бы тебе, как на духу всё рассказал! — не стал я отпираться сходу, — Я бы даже с тобой поделился полученными от адвокатов цыганскими дрожжами! Но вот какое дело, Архипыч, беда в том, что я сегодня всех четверых цыган арестовал! И ты представь, как после этого мне такую шнягу про себя выслушивать⁈ Я тебе больше скажу, капитан, они и после суда все сидеть будут! Не спрыгнут! Слишком уж крепко я это дело сшил!
Я с глубочайшим удовлетворением разглядывал признаки смятенных чувств, которые промелькнули по топором рубленному лику старого тюремного опера.
— А потому, Архипыч, мне шибко интересно, кто это под меня с цыган капусту снял? И ради чего всё этопровернули? Ради халявного навара или меня, как кабанчика, планомерно и обстоятельно под снос готовят? Ты мне расскажешь?
— Вот даже как⁈ — морщины на лице вечного капитана разгладились, а само его лицо неожиданно стало по-мальчишески весёлым, — Ну и фокусник же ты, Корнеев! Махинатор, ей богу! Ты даже не представляешь, до чего ты неудобный! — хохотнул развеселившийся Сурин, — Тебе ведь, наверное, до сих пор ни разу не икнулось и в голову ничего не торкнуло? — мелким прокуренным хе-хеканьем продолжал чему-то радоваться старый старший опер.
— А чего это мне должно икаться? — еще не догадываясь в чем подвох, насторожился я на всякий случай.
— А то, что наша спецчасть твоим цыганам в эту самую минуту сейчас справки об освобождении заполняет! Бабы конфеты шоколадные трескают и ксивы на выход твоим жуликам штампуют! — став вдруг серьёзным, назидательно поднял к потолку прокуренный указательный палец капитан. — Конфеты-то, хрен с ними, адвокаты им еще десяток коробок натащат! А вот справки эти, если ты не в курсе, являются документами строжайшей отчетности! Их, эти бланки, наше ГУИТУ, между прочим, на Гознаке печатает!
Уже догадавшись, куда клонит свою мысль капитан, я благоразумно притворился туповатым тугодумом. Устроил я эту комедь, исходя из чисто корыстных побуждений. Как всегда продиктованными въевшимися в мозг оперскими рефлексами. Убедительно дурканул, притворившись лохом, и, кажется, не прогадал. Тюремный «кум», в запале заглотивший мою нехитрую наживку, отреагировал нужным мне образом. Он не отказал себе в удовольствии ткнуть своей профессиональной мудростью в нос земельного мента-салабона. Который по дичайшему недоразумению и до обидного на халяву хапнул на днях орден. И плюсом к побрякушке еще досрочное звание.
— Это я к тому, старлей, что не стали бы наши бабы из спецчасти на свой страх и риск эти бланки губить! Потому что они их потом списывать заебутся! Их начальница теперь выговор неминуемо огребёт, в этом ты даже не сомневайся!
Глядя на меня с лёгким, но немым укором, капитан Сурин осуждающе покачал головой.
— Ох, и натворил же ты дел, Корнеев! Ну ты скажи мне, трудно тебе было хотя бы вчерашним днём своих цыган арестовать⁈ Вот какого хера ты с этими санкциями до самого крайнего часа так затянул? Какого, спрашивается черта, ты приличных людей так вероломно в заблуждение ввёл? Признайся, Корнеев, ты это специально, сделал?
