Современная венгерская пьеса полностью

К а т а. Не проси, чтобы я ответила тебе сейчас. Все это так неожиданно. На такое, резонерствуя, все равно не ответишь. Надо переждать, пока все уляжется, пока в тебе не останется ни капли эмоции и ответит лишь прояснившийся разум.

Б о д о р. И когда сие наступит?

К а т а. Не знаю… Скоро.

Б о д о р. Я могу прийти за ответом завтра?

К а т а (с подавленным ужасом). Завтра!

Б о д о р. Или лучше позвонить?

К а т а. Да, лучше по телефону…

Б о д о р (нерешительно). В таком случае… (Хочет уйти.)

К а т а. А разве ты не возьмешь с собой Вицу? Вица!

Входит  В и ц а, видно, что она подслушивала, с тревогой смотрит на родителей.

Папа пришел за тобой.

В и ц а (с испугом смотрит на нее). Да, мамочка. (Уходит с отцом.)

Ката остается у маленького столика и закрывает лицо руками. К л а р а  выходит на звук захлопнувшейся двери, с сочувствием смотрит на нее, стоя на пороге большой комнаты.

К а т а (замечает ее). Вы что-нибудь хотите, сестра Клара?

К л а р а. Вы сами хотели что-то, дорогуша.

К а т а. О да, нас прервали… Словом, в нашем положении, как вы сами видели, наступило некоторое изменение.

К л а р а. Он вас покинул.

К а т а. Да, с сегодняшнего дня мы можем рассчитывать лишь на собственные силы.

К л а р а. Не надо полностью сбрасывать со счетов господа бога.

К а т а. Я его уже давным-давно сбросила, сестра Клара.

К л а р а. Не думайте так… Если книги и отняли у вас веру, то сами-то вы все-таки хотите жить богоугодно. У меня на это глаз зоркий.

К а т а (с горечью). Это верно. У меня была такая жизнь, что хоть в монашенки постригись.

К л а р а. Но-но.

К а т а. На моей голове, хоть итого и не видно, точно такой же монашеский убор, как под вашей косынкой. Только в сердце моем никогда не будет той просветленности.

К л а р а. У меня она, слава богу, есть.

К а т а. Как вы можете снизойти к нам, из вашей кельи на мансарде! Я вам завидую.

К л а р а. На все божья милость. Его дважды ниспосланная особая благодать.

К а т а. Что же это за благодать?

К л а р а. Милостью бога я родилась в такой семье — отец мой был кузнецом, — которая даже по тем временам была редкостью: голод, пьянство, прелюбодеяние — все было. И господь бог очень рано открыл мне глаза на то, каков этот мир и что в нем ценного. И насколько тело мое вышло таким неуклюжим, настолько душа моя, не озираясь по сторонам, устремилась к небесному нареченному.

К а т а. Это было первой. А вторая?

К л а р а. То, что светские власти распустили наш орден. Сколько столетий существует орден францисканцев, а такое случилось впервые.

К а т а. А в чем же здесь благодать?

К л а р а. А в том, что орден ведь также общество, и эта уйма неразумных баб — не хочу обижать своих сестер-монахинь, ведь дьявол и меня может сбить с пути истинного — приносит с собой все грехи мира: ревность, зависть, властолюбие, злословие… Не сойди к нам божья благодать, мне так и пришлось бы умереть в этой обстановке. А так я остаюсь монахиней, в моей душе крепок данный обет, и я могу остаться вне мирской суеты.

К а т а. Из двух благодатей, в более коварной форме, я тоже получила свою: адские муки. И моя маленькая семья, словно шелуха, отделилась от меня. Но вместо просветленности в моей душе только мрак и апатия.

К л а р а. Потому что то, что вы считали знанием, ослепило вас и сделало невежественной… (Нерешительно.) Я обещала товарищу Гара не разводить в доме клерикальную агитацию… Но я не обещала не протягивать чаши воды жаждущему.

К а т а. И что же в этой чаше?

К л а р а. Посмотрите вокруг себя, моя милая. Подумайте только о том, что произошло с вами и без всякой видимой причины со многими другими. Разве может этот мир быть настоящим?

К а т а. Надо признаться, что он кошмарен.

К л а р а. Вот видите! Только на минуту представьте себе, что это лишь ложный мир — юдоль испытаний, — а другой, истинный, в котором все на своих местах, для нас непостижимым образом находится вне его.

К а т а. Платон мыслил несколько похоже.

К л а р а. Вот видите! А стоит вам эту мысль впустить в свое ожесточившееся сердце, она там мигом наведет порядок. И ваше собственное благородство, которое вы теперь тащите на себе, словно бремя чудачества, поднимет вас на своих крыльях.

К а т а. Знаете, что странно, сестра Клара? Живи я на двести лет раньше, я все это приняла бы за чистую монету и вам не пришлось бы меня даже наставлять, я сама жила бы с сознанием этого… Но сейчас… знаете, как я вас слушаю?

К л а р а. Как?

К а т а. Как ваши святые слушают искусителей.

К л а р а. Боже милостивый!

К а т а. Которые вместо трудностей нашей судьбы соблазняют нас более легким, сладостным… А это для нас проклятие.

К л а р а (негодуя, но доброжелательно). Гордыня заманила род человеческий в эти сети.