Доктор Шанц не считал себя суеверным человеком, но когда он услышал этот тихий шёпот в пустоте секционной, где он обследовал останки Доминанта, то его первой реакцией на это был безграничный панический ужас. Он осмотрелся, пытаясь понять, откуда он доносился, но никого и ничего в помещении не обнаружил. Он подумал было, что этот шёпот мог идти из вентиляционного отверстия в стене, но это было невозможно. Ни одно живое существо не могло проползти по системе воздуховодов и добраться до секционной, находившейся на нижнем ярусе, тем более, человек. Но в этом-то и был весь ужас.
За долгую ночь Шанц смог подробно рассмотреть едва ли не каждый сантиметр останков, разрезать их на мелкие части, рассортировать и записать в рабочий журнал все выводы, сделанные им в ходе наблюдений. Эти сведения могли понадобиться даже не ему, а тем, кто получит доступ к этой информации после того, как покончат с профессором, а заодно и с ним самим; с другой стороны, его добровольная помощь, как говорится, возможно, смягчит ему удел, уготованный агентом ФСБ. Конечно, и он натворил немало, но ведь под давлением старого профессора!..
Теперь Доминант представлял собой набор внутренних органов и прочих частей тела, обнаруженных доктором. Каждая из них составляла интерес для научного круга хотя бы потому, что представляла собой невиданное в природе уродство, и самым интересным среди них, пожалуй, оказалось жало существа. Шанц обнаружил в жале немного вещества, — как он посчитал, какой-то фермент или токсин, которым Доминант мог воздействовать на свои жертвы. Он долго рассматривал вещество под микроскопом, но всё, что он смог определить — этот токсин не был похож ни на один из тех, что были ему известны. Он так увлёкся, что напрочь забыл о сне.
Альберт услышал шёпот лишь тогда, когда уже собирался заканчивать обследование. Утро было уже в разгаре, и Шанц ужаснулся, когда, глянув на часы, увидел что часовая стрелка стоит на цифре 5. Конечно, значение «утро» или «рассвет» под крышей института и тем более, в стенах подземного комплекса всегда было понятием относительным. Могло показаться, что здесь всегда ночь, поэтому все, кто здесь работал, определённо должны были иметь стальные нервы и не бояться случайных звуков или шорохов.
Однако обладая именно такими стальными нервами, докто Шанц был напуган не на шутку. Он обошёл всю секционную вдоль и поперёк, заглянул и в морг, находившийся по соседству, но только убедился ещё раз, что на нижнем ярусе объекта он находится совершенно один. Шанц вернулся к рабочему столу, как вдруг застыл как вкопанный. Ему стало казаться, что шёпот, — невнятное сочетание каких-то пугающих утробных звуков, — доносится прямо из-под микроскопа.
— Что за чертовщина? — пробормотал он и на всякий случай снова глянул в микроскоп.
На первый взгляд сущность, находившаяся в центре фокуса микроскопа, не изменилась, однако шёпот неожиданно стал яснее и отчётливее, теперь он больше стал похож на голос некоего существа, невидимого глазу, но, видимо, навязчиво пытавшегося ему что-то сказать. Конечно, с точки зрения здравого смысла, это могли быть его собственные мысли, но не настолько чужеродные, обладавшие, можно сказать, своим индивидуальным голосом, как эти. Нет, кто-то другой явно прошептал ему эти слова, пускай даже та белковая частица мутировавшей твари, что лежала под объективом микроскопа, и была формально мертва. Лишь бы он не начал сходить с ума!
Да, теперь он смог их чётко разобрать:
— Накорми меня! — жалобно заголосила тварь под микроскопом. — Накорми, накорми, накорми…
Доктор попытался заткнуть уши руками, но голос уже более громче, отчётливее и требовательнее продолжал доноситься, казалось, отовсюду, из самых стен, с потолка, и не в силах справиться с этим жутким наваждением, Шанц издал дикий душераздирающий вопль ужаса, слепо заметавшись по секционной в поисках выхода.
Костя Пришвин и Самойлов проскользнули мимо комнаты охраны и спустились на лифте на второй этаж «подземки» намного раньше Железного и полицейских. Для них, так же как и для всех остальных, ночь прошла на редкость беспокойно, и к четырём часам они были уже на ногах и решили заняться делом, наивно понадеявшись на то, что чекист и полицейские будут ещё спать в это время и не помешают им в их поисках истины.
Самойлов, тревожно оглядевшись, сказал:
— Обрати внимание, как тихо. Видимо, все сотрудники в этот час ещё спят.
— Здесь всегда тихо, — ответил Пришвин. — Но ты где-то прав, в пять часов начинают работать, наверное, только фанатики своего дела. Ну, а что до охранников, то они торчат наверху на своих постах, наблюдают за внешней оградой или глазеют сейчас на нас в эти камеры, что расставлены на каждом углу.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросил Гриша. — Мне почему-то кажется, что Сафоновы, как истинные фанатики, сейчас уже работают. Я должен пойти в лабораторию энтомологов и оторвать её отца от работы.
— Зачем?
— Я должен многое ему объяснить.
Пришвин скептически хмыкнул:
