Он еще немного подождал, а потом постучал несколько раз, пока ему не показалось, что он услышал ответ.
Бен вошел; тетушка лежала на кровати спиной к двери – в точности так, как он ее оставил.
– Тетя Элизабет, – окликнул он, и старушка самую малость повернулась к нему.
– Бенджи… – пробормотала она таким измученным голосом, что он тут же забыл о своей боли.
– Я разбудил тебя? – спросил Бен.
– Нет. – Она попыталась еще чуток повернуться, но потом уронила голову обратно на подушку. – Я всего лишь дремала.
Бен подошел поближе:
– С тобой все хорошо?
Лицо у нее казалось очень маленьким и белым, и все ее тело словно потерялось на просторах кровати.
– Разумеется, – сказала она. – Я просто так устала, что и пошевелиться невмочь.
– Зря я тебя потревожил.
– А я рада, что потревожил, – произнесла она, не двигаясь. – Нельзя же проспать всю жизнь.
– Может, тебе еще прикорнуть? – Он склонился над ней. Какой ужасно старой она выглядела – руки и ноги совсем тонкие, кожа да кости.
– Нет, – ответила она и немного приподняла руку. – Надо встать. Дай мне минутку-другую собраться с силами.
Бен наблюдал, как она прикрыла глаза и тяжело сглотнула.
– Тетя Элизабет? – позвал он, стараясь не слишком выдавать голосом тревогу. – Ты уверена, что все хорошо?
– Ну конечно, Бенджи. Который час?
– Около шести.
– И как… – она замолчала и снова с трудом проглотила ком в горле, – как поживает мой мартини?
– В процессе.
– Это лучшее лекарство из тех, что приходят мне сейчас на ум. Подождите меня на террасе, хорошо? – Она направила взгляд в сторону Бена, но несколько правее того места, где он стоял.
– Тетя Элизабет? Я… слегка волнуюсь.
– Насчет меня? – Он кивнул, а она повторила: – Меня?
– Да.
Ее голос зазвучал увереннее:
– Это недопустимо, Бенджи. А ну-ка, ступай вниз и неси мартини на террасу. Я сию секунду спущусь. – (Он не двигался.) – Ты меня слышал, Бенджи?
– Слышал.
Она снова уставилась в потолок.
– Худшее, что ты можешь сделать для старой леди… – опять судорожный глоток и пауза, чтобы восстановить дыхание, – это позволить ей распуститься. Ступай.
– Сколько раз тебе повторять? Никакая ты не старая.
– О, Бенджи, – возразила тетя Элизабет, – полагаю, настала пора отступиться от этой мысли.
Она попросила его прикрыть за собой дверь. («Будь любезен. Нельзя, чтоб меня кто-нибудь видел в этом ужасающем состоянии».) И Бен неохотно покинул спальню тетушки.
Тетя Элизабет немного подождала и снова сделала попытку оторвать голову от подушки, закусив нижнюю губу от напряжения, которое она ощущала вдоль всего позвоночника. В этот раз усилие далось еще тяжелее и было настолько мучительным, что она застонала и рухнула обратно.
– Господи… – Попытка подняться не оставила ей сил даже на слова. Она повторила про себя: «Господи…»
Как это вообще могло произойти – что вся энергия полностью выкачана, даже не сесть? Она ведь встала с постели сегодня утром (да, с трудом, и с бо́льшим трудом, чем вчера, однако же встала) и вернулась к себе через несколько часов всего лишь с минимальной помощью Бена. Да, усталость и приступы дурноты стали привычными за последние несколько дней, но все же были не настолько изнурительными. Что с ней такое?
Слишком много думаешь об этом, сказала она себе, вот сама и довела себя этими мыслями до состояния полупаралича. Это паника делает из тебя калеку, а не физические причины.
До чего это страшно – ощутить такую беспомощность, да еще столь внезапно. И уж конечно, Бен заметил ее состояние – что, помимо всего прочего, она считала для себя унизительным.
Еще разок? Еще разок. Первым делом надо очистить голову.
Какая-то муть, окружавшая постель, отвлекала ее, подпитывала панику. Она закрыла глаза, сосредоточилась на простой механике – поднять тело в сидячее положение.
Тетушка начала передвигать руки по покрывалу, чтобы поудобнее расположить локти; ткань, гладкий черно-золотой атлас, царапала кожу. Она снова приподняла голову, на этот раз очень медленно, ощущая дрожь в затылке и особенно в ладонях. Локти отодвинулись от туловища; там, где они вжимались в матрас, острее всего чувствовалась боль, разлившаяся по всему телу. Она задержала дыхание и попыталась направить всю свою энергию в левую руку, как недавно делала это при появлении Бена. Локоть сдвинулся на четверть дюйма, затем еще на столько же, и с этим мелким движением ее накрыло волной тошноты, усилившей боль, а еще – чудовищным осознанием, что рука вот-вот переломится под ее весом, если она не будет осторожной… очень медленной и очень осторожной…
Ее рука. «Господи, – подумала она снова, – помоги мне».
Не надо было его отсылать, и не важно, насколько унизительным было бы признание. Если бы только суметь его позвать… Еще попытка, последняя, – и она позовет.
Тетя Элизабет с трудом сглотнула и чуть перекатила тело налево, борясь с тошнотой и закрыв глаза, чтобы не видеть, как крутится комната. Потом еще немного… только бы не вскрикнуть… собрать силы против боли… еще хотя бы на четверть дюйма.
