К.: Если ты знаешь, сейчас сплошь и рядом народились такие лидеры, под знаменем идей которых там и тут создаются эти новые системности. Только в результате получаем не представления о том, к какому будущему идем, а, скорее, представление, что будущего у человечества нет никакого. Эти местечковые войны, новые государства-суррогаты, эти массовые бесчеловечные эксперименты над людьми, проводимые непонятно как пришедшими к власти холуями. Неужели человечество деградировало безнадежно? Неужели мы, люди, уже неспособны сплотиться ни в какое мирное и продуктивное сообщество?
А.: Отсюда сложно судить, возможно ли повернуть все к лучшему. Многое зависит от того, какой простор для саморазрушения остался у человечества – не будет ли он исчерпан раньше, чем наметятся тенденции к возвращению в нормальную жизнь. Но чтобы понять наши общие перспективы на будущее, нужно разобраться в причинах происходящего. У меня есть мысли на сей счет: что‑то, что касается общих изменений, которые претерпевал психологический портрет людей нашего поколения. Вот возьмем чувство общности. Свойства, влияющие на поведение человека, напрямую связаны с характером повседневного его общения. Попробуем сравнить поведение в чрезвычайной ситуации двух таких людей. Один регулярно общается с родственниками и друзьями, активно участвует вместе с ними в организации всевозможных культурных мероприятий. У второго лишь мимолетные контакты с другими людьми, он больше занимается делом, которое не требует от него частой коммуникации с другими. Допустим, происходит бомбежка города, где они живут, и оба оказываются рядом с разрушенным домом, в котором под завалами остаются живые люди. Какова, по-вашему, вероятность, что первый человек станет рисковать собой, чтобы вытащить из-под обломков максимум людей, и какова вероятность, что этим же будет заниматься второй человек? Думаю, вы не будете спорить: скорее всего, первый человек будет больше стараться ради спасения пострадавших. При этом ни в коем случае не обвиняю в чем‑то людей второго типа – я сам ближе к ним, просто констатирую закономерности человеческого поведения. Но одно дело, когда низкую общественную адаптацию демонстрируют единицы, которые принесут больше пользы, выбирая частично уединенный образ жизни, другое дело, когда такой образ жизни становится общим для значительной части общества. А что мы видели в последнее время? Всеобщую переориентацию людей с живого общения на цифровые формы взаимодействия – я говорю про социальные сети. И взаимодействие с вымышленными мирами – компьютерные игры и кинематограф. Это как раз ослабляет чувство социального единства. Закономерно ослабевает тяга к взаимовыручке. При этом я не говорю, что люди с ослабленным чувством социального единства бесчеловечны. Речь идет о том, на что они готовы пойти ради помощи другим людям. Если перед человеком с низким уровнем социализации окажется рычаг, нажать на который будет означать спасение большого числа людей, он наверняка с большой готовностью повернет этот рычаг. Но вот к спасению людей из-под обломков он будет расположен куда меньше, хотя их участь, не исключено, сильно его взволнует. Просто он сошлется на то, что спасением должны заниматься профессионалы, пусть неизвестно когда именно они успеют к месту, где нужно разгрести завал. Человек с низким уровнем социализации в меньшей степени умеет ценить радость эмоционального общения с другими людьми. У него не будет сильной мотивации подвергать себя опасности ради спасения других людей, потому что он не рассматривает последующее живое эмоциональное взаимодействие со спасенными людьми как свой потенциальный выигрыш в этой ситуации, эмоциональную оценку другими людьми его подвига: он полноценно не привык к типовым формам эмоционального взаимодействия между людьми. Звучит цинично, не скрою. Но именно из этого принципа вытекает, что роли, которые человек предкризисной эпохи стал выполнять в социуме, ни в коей мере не поддерживают развитие как личного, так и массового чувства общности.
К.: Даже если ты прав, мне кажется, ты подошел к объяснению нашего сегодняшнего положения не с того конца. Вот ты говоришь, что если для человека с малым уровнем социализации ничего не будет стоить спасти какое‑то количество людей, он сделает это. Но в наши времена мы намного чаще видим противоположные случаи: когда людям ничего не стоит уничтожить какое‑то количество человек, и они делают это. Они сбрасывают ядерные бомбы над местами скопления большого числа людей, они вовсю используют биологическое оружие, они отдают приказы о массовых расстрелах. Ты приводишь мне какие‑то тезисы о гуманности произвольно взятого человека, но когда я, свидетель самых темных дней в новейшей истории, вижу, что в мире происходит столько разных зверств, мне слышится один только вздор в рассуждениях о возможном наличии у людей хоть какого‑то чувства общности.
