– Хотел бы я сказать, что во все это втянулся ради своих проектов и исследований, чтобы дать жизнь Armstrong или чему-то вроде этого. – Он вздыхает и покачивает головой. – Но вся правда в том, что я просто мечтал о хорошей жизни. Как и почти все люди, кто родился в простых семьях. Хотел, чтобы дома всегда была еда. Чтобы никому из моей семьи не приходилось копить, чтобы оплатить медицинскую страховку. – Папа грустно, тоскливо улыбается. – Твоя мама… застала эти времена со мной.
Трудно представить родителей вместе. Куда привычнее в моем сознании рядом с отцом видится Шарлотта – будто бы иначе и не было. А ведь когда-то между родителями сияла настоящая любовь. Я этого почти не помню, и мне больно от того, что даже в прошлом нашей семьи ощущаю себя настолько чужеродно.
Тем временем, отпив глоток из бокала, папа тихо продолжает. Он не смотрит на меня, и я догадываюсь, что таким образом ему легче продолжать исповедь.
– Когда еды стало хватать, я начал стремиться к еще большему достатку. Примерно тогда же столкнулся с пониманием, что чем больших высот ты хочешь достичь, тем больше правил и принципов тебе придется нарушить. Я… не могу сказать, что не заметил, как ступил на опасную дорожку. Нет, я осознавал все этапы этой дороги под откос, и, наверное, это и послужило почвой для главного конфликта с твоей мамой.
Папа слегка откашливается и снова отпивает из бокала.
– Когда я ушел из нашей семьи… можно сказать, что получил карт-бланш на безрассудство. Мне было нечего терять, у меня было все и ничего одновременно. Хорошего достатка я тогда уже достиг, но захотел большего. На самом деле… это довольно простая цепочка из амбиций, которые никогда не утолить. Это постоянный страх потерять все нажитое и стремление найти новые источники, чтобы все подкрепить, сохранить, обезопасить… преумножить. Как-то так, Шелл. Как-то… так.
– Я понимаю. – Мне приходится усилить голос, чтобы он перестал быть шепотом. – Но это не оправдывает того, во что ты ввязался.
– Конечно, оправдаться я и не пытаюсь. Только ответил на твой вопрос.
Я чувствую себя безоружной и опустошенной. Заточенные пики обвинений, которые так яростно готовила, кажутся мне зубочистками.
– Ты спрашивала меня, почему я не появлялся в твоей жизни столько лет. Почему не пробивался через запреты твоей матери, почему не искал тайные способы общения. – Папа заново наполняет бокал, но не отпивает ни глотка, просто ворочает почти растаявшие кубики льда по дну. – Вот как раз таки поэтому, Шелл.
– Чтобы защитить меня? – усмехаюсь я резко и тихо.
Но папе ничуть не смешно. Он смотрит мне в глаза и медленно кивает.
– Это самый эффективный способ. Чем меньше мои партнеры знают о моей семье, тем лучше. В последние годы я забочусь о полной безопасности Шарлотты и Сэм, но даже надежный штат охраны не дает никому из нас стопроцентной гарантии.
Шарлотта и Сэм все знают. Эта мысль прошибает меня ледяным разрядом и зреет отравой возле сердца. Я только сейчас осознаю, что даже у Саманты наверняка есть личный телохранитель. Теперь беззаботность и бесстрашие Сэм выглядят… более обоснованно.
Голос отца выводит меня из задумчивости:
– Сбыт техники на черный рынок – дело гнилое, из него очень трудно выбраться даже при желании. И пусть юридически ко мне не подкопаются, любой конфликт с условным покупателем может привести к криминалу. А поскольку твоя мать после развода решила полностью забрать тебя у меня и избавить от опасностей, я подумал, что так может быть и правда лучше.
Меня разрывает от смеха. Папа вскидывает брови и прекращает покачивать бокал, а я смеюсь, смеюсь… и плачу.
– Избавить от опасностей она хотела? – выдыхаю я и вытираю лицо. – Ты хоть знаешь, что произошло?..
Папа стремительно мрачнеет.
– Ну… я знаю, что Джорджия сильно повздорила со своим супругом, а ты стала тому свидетелем. У нее обнаружились серьезные психические проблемы, и поэтому она до сих пор находится под наблюдением, это все, что я знаю. Я не углублялся в подробности.
Возможно, за последнее время произошло столько всего, что даже давние травмы больше не властвуют надо мной, уступив место новым. Я вдруг понимаю, что
– Том изнасиловал меня, и это увидела мама. Она была готова убить и его, и меня. Она была уверена, что я сделала это по собственной воле, потому что она не хотела верить, что Том способен предать ее. Мама была готова поверить, что ее предала я, а не любимый мужчина. Снова.
Я поднимаюсь из-за стола слишком шумно и резко. Сбегаю из обеденного зала, словно сбегаю от слов, оставленных в нем. Теперь и мои карты брошены на стол – не осталось ни одной скрытой. Правда за правду.
Папа сидит в тишине без малейшего движения и смотрит на место, где была я. Бокал в его руке едва заметно трясется.
