Я не нахожу ни единого утешения для Лиама. С одной стороны, хорошо, что он осознал, насколько фатальным может быть его безрассудство, но с другой… этот урок слишком жесток. Мне больно видеть Лиама сломленным. Я подсаживаюсь к нему ближе и крепко обнимаю. На моей памяти это происходит впервые – Лиам не особо тактильный человек, и все его взаимодействия, как правило, сводятся к шуткам или язвительным насмешкам. Но сейчас он обнимает меня так отчаянно и цепко, словно я – спасательный круг посреди океана.
Вместе с ребятами я сижу до самого обеда. Аппетита ни у кого нет. Я отвожу Ноа и Лиама в свою комнату, дабы не мешать Джексону, оставляю их вдвоем и ухожу в душ, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Смотрю в зеркало и обещаю себе, что скоро будет легче, что я обязательно во всем разберусь. Эта откровенная ложь мне необходима.
Начать я решаю с самого простого и самого ужасного. Все сознание противится идее разыскать Айдена и поговорить с ним по душам, однако упрямо иду по коридору дома прямо к его комнате. Если я могу хоть что-то исправить в этом чертовом хаосе вокруг меня, я это сделаю. От очередной войны с Айденом легче точно не будет, поэтому я дам нам обоим шанс высказаться, и, возможно, между нами все будет хотя бы терпимо. Видеть его каждый день и чувствовать, как сердце пытается самоуничтожиться где-то глубоко в груди, было бы невыносимо.
Собрав все это воодушевление, я останавливаюсь возле двери в комнату телохранителя и ненадолго прикрываю глаза. Напоминаю себе, что обязательно справлюсь, и внезапно осознаю, что
Шумно выдохнув, проворачиваю ручку двери и захожу в комнату. Я собираюсь с порога начать говорить, однако застываю там же, в растерянности смотря на пустое пространство, в котором и раньше-то было не особо много личных вещей Айдена, но теперь… Теперь комната выглядит абсолютно необитаемой. Там, где раньше лежали хотя бы стопки аккуратно сложенной одежды, теперь нет ничего. Не горит настольная лампа, постель идеально заправлена и лишена постельного белья. Тут словно бы никто не живет.
Я познаю новую, абсолютно особенную грань страха.
Бегом поднявшись на второй этаж, я врываюсь в комнату отца. Он сидит за письменным столом, на котором лежат потертый ежедневник и ключи от машины. Папа устало потирает лицо ладонью, а от моего появления даже слегка вздрагивает. Он оборачивается, устремляет на меня тяжелый взгляд и мрачно спрашивает:
– В чем дело?
– Где Айден? – почти шепотом спрашиваю я и бегаю взглядом по комнате, только сейчас осознав, что вижу ее впервые. – Я… я не могу его найти.
Папа прикрывает глаза и трет переносицу. Я вижу, насколько ему тяжело дается этот ответ. За те бесконечные, ужасные секунды его молчания внутри меня умирает одна маленькая вселенная.
– Айден уволен. Он уехал еще несколько часов назад.
Мертвая вселенная обращается настоящей черной дырой.
Из горла вырывается вскрик – отчаянный, гневный, беспомощный. Я хватаюсь за лицо, перекрываю ладонью рот и просто зажмуриваюсь, ощутив себя загнанной в клетку, где снова мучительно не хватает воздуха и места.
– Прекрати орать! – тут же взрывается отец, хотя я смолкла почти сразу же. – Истерики у матери своей устраивай!
Лицо мамы мелькает перед внутренним взором в самых разных яростных выражениях. Я заталкиваю все это настолько глубоко на дно, насколько могу, и пытаюсь сфокусироваться только на настоящем.
– Почему уволен? Что за бред? Пожалуйста, пап…
Я готова слепо умолять его все мне объяснить, готова кричать и требовать, чтобы все это было лишь ужасным недопониманием, и готова сделать все, чтобы остановить эту ужасную карусель самых страшных событий. Отец смеряет меня взглядом столь же холодным, сколь усталым.
– Телохранитель, систематически не исполняющий ключевые пункты контракта, к работе в моем доме допущен больше не будет, – отчеканивает папа. – Даже несмотря на то, что я сам позволил ему отказаться от некоторых принципов, я не собираюсь смотреть на то, как ты раз за разом оказываешься в опасности при его постоянном присутствии.
– Так может, дело не в Айдене? – Мне хочется прокричать эти слова, но я все равно шепчу.
Не могу поверить в то, что сейчас происходит. Я смотрю на своего отца и вот теперь точно не узнаю его. Остро осознаю, что у меня больше нет сил для борьбы.
– Шелл, я все сказал. Разговор закончен. У тебя все?
Мне больно. Мне
– Да. У меня все.
Папа отворачивается и возвращает взгляд на открытый ноутбук. Его пальцы застывают над клавиатурой, а потом он снова потирает переносицу и явным усилием возвращается к делам. Я знаю, что за душой отца таится столько же недосказанного, как и за моей. Мы не умеем общаться друг с другом, и это очевидно. Но сейчас у меня нет сил учиться.
