Мама убирает мне за ухо выбившуюся прядку светлых волос. Мне мучительно хочется рассказать ей все, поделиться каждой мелочью, каждой тревогой, пусть даже ерундовой и глупой. Но сомнения и опасения скользкими лапами сжимают мне горло. Назло им я на одном дыхании выдаю целую тираду.
Я рассказываю матери обо всем, что со мной происходит. И о «диагнозах», поставленных врачами, и о приступах. О страхах, о трудностях, с которыми я сталкивалась на протяжении этих долгих месяцев, что мы не виделись. Единственное, о чем я умалчиваю – это отец. История, из которой исключены все связанные с ним детали, кажется неполной, оборванной и шаткой. Под конец своего рассказа я невесело усмехаюсь, подводя итог:
– В общем, нажила себе проблем.
Мама вздыхает и назидательно произносит:
– Никакие это не болезни. – Ее ладонь прислоняется к моему лбу. – Это все от головы.
С этим трудно спорить. В словах мамы я нахожу куда больше смысла, чем она вкладывала сама. Ведь у меня нет точного серьезного диагноза, который облегчил бы лечение и дал объяснение всему, с чем я вынуждена мириться теперь.
– Как ты смогла написать мне? – тихо интересуюсь я.
Мамина улыбка блекнет, стирается, будто бы мои слова напомнили ей о том, где она находится. Я тут же жалею о заданном вопросе: в самом деле, какая мне, к черту, была разница?
– Дружу с одной медсестрой, – нехотя поясняет мама. – Мирта… очень хороший человек. – На ее лице отражается вспышка ярости, от которой я теряюсь. Последние слова мама, понизив голос, почти шипит: – Не то что эти подонки.
Я невольно задумываюсь, можно ли назвать медсестру, нарушающую не просто так установленные больничные правила, «хорошим человеком». Так или иначе, я мысленно благодарна этой женщине за помощь моей матери. Судя по всему, она оказывает ей необходимую поддержку.
Внезапно мама оглядывает меня с головы до ног.
– Тебя ведь давно выписали? – хмурится мама.
Не выдержав ее взгляд, я начинаю смотреть куда-то на наши до сих пор сплетенные руки.
– Да, достаточно. Вообще… я провела тут неполные три дня, меня быстро отпустили.
Вопреки моим опасениям, после недолгого молчания мама прикрывает глаза и кивает будто бы даже облегченно.
– Ох, хорошо. – Ее лицо кажется обеспокоенным, искажается тенью тревоги и недовольства. – Надеюсь, дома все в порядке? Никаких друзей и ночных тусовок, ты помнишь? Разнесете мне всю квартиру…
Слова теряются, разбегаются по голове, спотыкаются друг о друга. Мама всерьез полагает, что после всего, что произошло, я устраивала бы вечеринки в ее доме? Я даже подойти близко к нему не могу.
– Мам, – голос снова подводит меня, и я прокашливаюсь. – Я не живу дома. Как только все закончилось, я переехала к папе.
Слова тяжелыми валунами обрушиваются, словно бы сужая пространство вокруг нас. Повисает немая, гнетущая тишина, которую я ненавижу всей душой и пытаюсь прервать, постукивая ногой по полу.
С лица матери сходят все былые краски. Потом ее щеки вновь опаляются жаром – то ли от гнева, то ли от отчаяния, но тут же бледнеют снова, и все лицо приобретает мертвенно-бледный оттенок. Мама смотрит куда-то сквозь меня, потерянно переводит взгляд на предметы вокруг и вдруг выдыхает всего одно слово:
– Нет.
Я с немым вопросом смотрю на нее.
– Нет, – повторяет мама уверенно, упрямо. – Ты не живешь у отца.
У меня появляется шальная мысль: а что, если согласиться, свести к шутке и лишить маму переживаний и обид? Это было бы чертовски неправильно, но более безопасно для всех.
– Ну…
В ней что-то ломается. Я почти вижу, как внутри мамы с хрустом рассыпается аварийный фундамент, так долго восстанавливаемый тяжелым трудом врачей. Он доблестно держал на себе ее рассудок, а сейчас снова рушится, превращается в бесполезный порошок, и я прекрасно знаю, каково это: падать в бездну рассудка. Новости, озвученные мной, мама наверняка воспринимает предательством, личным оскорблением, жестокой издевкой над собой. Мамин взгляд заливается отчаянием, а голос раздается внезапным выкриком:
– Как ты могла?!
Я морщусь от громкости ее голоса. Хочу опустить голову, сжаться – как делала всякий раз, когда она начинала кричать. Но сейчас я смотрю ей в глаза, не отрываясь: честно, открыто и настолько спокойно, насколько это понятие вовсе применимо ко мне. Мой взгляд мама воспринимает как вызов, непокорность и жестокость.
– Как ты могла? – переспрашивает она, понизив голос до цедящего шепота. – Да ты хоть понимаешь, скольких трудов мне стоило всегда держать его подальше от нас?! От этого ублюдка одни неприятности… Он ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего!
– Он мой отец, – напоминаю я тихо, без особой надежды на то, что мама услышит.
Однако она прекрасно слышит. Мама подается вперед, отчего я вздрагиваю и лишь усилием воли удерживаю себя на месте. Ее бьет крупной нервной дрожью, то ли от бушующей злобы, то ли от того, что какая-то часть ее разума все еще понимает, что происходит, и пытается остановить тело. Мама смотрит мне в глаза и отчеканивает, едко произнося каждое слово:
