– Он должен был остаться в прошлом. Должен был сгинуть со своей работой. – В последнее слово она вкладывает особенно много ненависти и насмешки, переводит дух и только после этого продолжает: – И со своими чертовыми амбициями. Со своими шлюхами и машинками. Слышишь? Он. Должен. Был. Сгинуть. Твой папаша не имеет права ни на что, кроме выплаты компенсации за моральный ущерб!
С ее губ слетает слюна. Во взгляде мамы я все меньше различаю ее саму. Передо мной сидит человек, согнувшийся под весом обиды, боли и бессильной ярости. Человек, переломанный этими чувствами изнутри, оплетенный ими, словно титановыми канатами, живущий в каком-то своем, особенно жестоком и ужасном мире.
Я никак не могу ей помочь, как бы сильно ни хотела. Сколько бы ни повторяла, что люблю ее, что нуждаюсь в ней, нуждаюсь в
Бывало, между нами заходила речь о трудностях жизни, и тогда мама любила повторять одну фразу: «Да я кручусь как белка в колесе, а ты что?» Чаще всего она подразумевала свою ненавистную, но столь необходимую работу. Вот только то самое «колесо» состоит отнюдь не из внешних условий, которые можно было бы сменить. Оно состоит из нее самой. Из обид, подозрений, ожиданий. Эта условная белка бежит в чертовом колесе, будто бы ее собственная жизнь зависит от того, как быстро оно вращается. Пойманный в колесо зверек не помнит, как существовать без него.
Я медленно вздыхаю и снова касаюсь ладоней мамы. Она тут же выдергивает руки, оскорбленная моей лаской. Я поднимаю взгляд и тихо спрашиваю:
– За что ты так сильно его ненавидишь?
Конечно, у нее всегда найдется добрая сотня различных ответов. Но как же сильно мне хочется, чтобы после этого вопроса мама хотя бы раз промолчала. Не нашла бы ни единого слова.
– За то, что он разрушил нашу с тобой жизнь!
Я убираю руки с ее колен, выпрямляюсь и роняю:
– Кажется, он тут ни при чем.
– Хочешь сказать, что твой папаша – эталон прекрасного человека?
– Не знаю, – я безучастно покачиваю головой. – Он… разный. Но если делить все на черное и белое, папа не кажется плохим. По крайней мере не таким, каким ты его описываешь.
Мама отстраняется от меня, выпрямляется и опирается о высокую спинку стула. Ее брови сдвигаются вниз, лицо приобретает сочувствующее и снисходительное выражение.
– Дурочка. Что ты вообще понимаешь в людях…
– По крайней мере, – вырывается у меня, – я не вижу врага в каждом встречном.
Я сжимаю губы тонкой линией, крохотный привкус лжи горечью оседает на языке. Кривишь душой, Мэйджерсон. Ой как кривишь.
Но ведь я не похожа на свою мать? Мы же… хоть немного отличаемся? Со стыдом признаюсь сама себе в том, что сильнее прочего боюсь однажды дойти до черты, которую мама давно пересекла. Но как оценить, насколько сильно ты сломлен? Где та шкала, которая отделяет нормальных от ненормальных?
– Эта паскуда, – шепчет мама на выдохе, вырывая меня из пространных мыслей. – Сломал нам с тобой всю жизнь. А ты его защищать вздумала!
Мгновением позже в ней с треском ломается последняя цепь. Глаза мамы заволакивает чистой, первородной яростью, которую я часто видела в ней, но никогда не находила в любом другом человеке. Ярость животная, бессильная и отчаянная. От человека, по которому я так безутешно тоскую, ничего не остается.
Мама вскакивает со стула, отчего он отлетает назад. В этот момент во мне еще теплится надежда: не станет же она нападать на собственного ребенка? Материнский инстинкт, непобедимая любовь матери к ребенку… разве могло все это сгинуть окончательно? Она же не будет делать глупости хотя бы в этот раз?
Но я упускаю всего одну деталь: с тех пор мало что поменялось. А если и поменялось, то точно не к лучшему. Мама бросается на меня, намереваясь схватить за лицо, и я наконец отмираю. Адреналин топливом впрыскивается в вены, тело само вспоминает долгие изнуряющие тренировки. Подчиняясь инстинкту, я вовремя ныряю в сторону, перекатываюсь по полу и тут же поднимаюсь на ноги.
– Мама!
Она разворачивается ко мне и начинает приближаться тяжелым, неровным шагом. Ее губы беззвучно плетут оскорбления, полные ненависти. Я отступаю назад, приподнимая руки в мирном жесте, но это лишь сильнее злит того, чем стала моя мама.
– Сломал, – самозабвенно шипит она, будто видит перед собой вовсе не меня, а собирательный образ отца, их расставания и всего, что было тому виной. – Все сломал. Меня, нас, все. А сейчас еще и дочь на свою сторону переманил! Сволочь! Я убью… убью обоих, я клянусь…
Эти слова впечатываются в мою память уродливым клеймом. Хватаю ртом воздух, слегка согнувшись от боли, которая не имеет ничего общего с физической. В этот момент я готова поклясться, что побои, нанесенные компанией Нейтана Пирса, – ничто по сравнению с простыми словами мамы. Как же сильно хочется перебить их, скрыть, подавить чем-то большим, чем-то ровно противоположным, чем-то…
– Я люблю тебя, – шепотом выдыхаю единственное, что нахожу правильным. Единственное, что могу и хочу сказать, даже когда передо мной уже нет человека, который это услышит.
