К счастью, степень моего стресса доходит до той точки, когда управление телом берет на себя холодный сконцентрированный расчет. У стойки регистрации я ровным голосом называю имя пациента и прошу о визите. После недолгих уговоров медсестра спрашивает мои документы, а потом записывает меня в журнал посетителей, а Айден стоит где-то позади. В присущей ему манере оглядывает холл, скользит изучающим взглядом по лицам проходящих мимо врачей и медсестер. То, что хотя бы кто-то из нас держит все под контролем, внушает мне капельку спокойствия.
По пути через больничные коридоры я старательно смотрю себе под ноги, лишь изредка поглядывая на номера палат, чтобы не потеряться в этом лабиринте. Для визитов к сложным пациентам выделяют специальные «гостевые» комнаты, изолированные и не содержащие в себе потенциально опасных предметов. Когда я подхожу ближе к одной из них, оттуда выходит врач и аккуратно прикрывает за собой дверь.
– Пациент готова к беседе, – сухо произносит она. – Попрошу вас, юная леди, держать себя в руках и не заставлять пациента нервничать. Лечение проходит тяжело.
Ее голос кажется мне знакомым. Мельком оглядываю женщину и внутренне холодею. Доктор Бойер нисколько не изменилась с тех пор, как сама проводила со мной один сеанс за другим.
– Вы услышали меня? – в легком раздражении уточняет она.
Я с трудом киваю, шея будто бы деревянная. Скорее чувствую, чем вижу, что Айден подходит ближе и заслуживает прищуренный, полный недовольства взгляд врача.
– Вашему спутнику туда нельзя. Пусть ожидает в коридоре.
– К сожалению, это невозможно, – спокойно парирует Айден. Его речь забавно схожа с манерой разговора врача. – Моя работа заключается в постоянном нахождении рядом.
На челюсти доктора Бойер мелькают раздраженные желваки.
–
Я вгоняю в грудь капельку воздуха и тихо вмешиваюсь:
– Все в порядке. Я пойду одна.
Почти кожей чувствую на себе внимательный взгляд телохранителя. Доктор Бойер тихо фыркает – видимо, ее раздражает, что бывший пациент по какой-то неведомой причине может позволить себе личную охрану. Айден не препирается и молча отходит в сторону, занимая место неподалеку от двери. То, что расстояние между нами увеличивается, приводит к новой волне страха, проносящейся по моему телу. Огромных усилий стоит не подавать виду и сохранять меланхоличное выражение лица.
Доктор Бойер открывает для меня дверь, разрешая войти. Я медлю на пороге и ловлю взгляд Айдена. Кажется мне или в нем мелькает ободрение?
Светлая просторная комната с мягкими диванами и столом без углов напоминает мне часть какого-то кукольного дома. Зеленовато-голубые стены увешаны яркими картинами, светлыми пятнами разбавляющие пустоту. Пол устлан мягким серым ковролином. Под ним покоятся полки с никому не нужными старыми книгами. Их уголки тоже странно подрезаны, скруглены. Я нервно усмехаюсь и наконец поднимаю голову.
Улыбка так и застывает на моем лице невеселой, нервной маской.
Мама.
Она сидит за столом, руки ее опущены на колени. Узкий воротник сорочки будто бы сдавливает шею, но непохоже, чтобы маму это раздражало. Волосы тщательно расчесаны и уложены по бокам; крашеный русый смешался с естественной сединой. Ее губы бледные и сухие, а лицо сильно осунулось. Я совсем не узнаю маму, и мне больно от ее вида.
Не сразу заставляю себя поднять взгляд выше, к глазам. Вопреки моим ожиданиям в них нет безучастия и отрешенности, вызванных действием препаратов. Взгляд мамы ясен, чист и направлен прямо на меня. Она не моргает, разглядывая мое лицо, плечи и руки. Я задерживаю дыхание, сама не зная, чего боюсь больше: что она не узнает меня, разразится гневом или промолчит вовсе. После невыносимо мучительных секунд тишины лицо мамы озаряет растроганная, ласковая улыбка.
– Шелл…
Слезы подступают к глазам так резко, будто бы плотина, надежно сдерживающая их, вдруг прорвалась от одного этого слова, от звука столь родного голоса. От того, что все еще заслуживаю ее улыбки вопреки всему, что нас разделило.
В два шага я оказываюсь рядом с мамой, наклоняюсь и крепко обнимаю ее. Она смыкает руки за моей талией, целует волосы, а я никак не могу надышаться, снова и снова заталкивая в легкие ее запах. Он не отдает дешевыми сигаретами и сладким печеньем – теперь только больничный порошок от сорочки. Лишь долгие мгновения спустя я отрываюсь от мамы, пододвигаю стул ближе и сажусь рядом с ней. Не напротив, как предполагает широкий стол, а именно рядом. Так, чтобы продолжить держать ее за руки.
– Расскажи, как ты, – просит мама с той же улыбкой. В уголках ее глаз стоят слезы.
Я горько смеюсь, высвобождаю одну руку из ее прохладных ладоней и вытираю лицо.
– Даже не знаю, с чего начать, – признаюсь я. – Бывало и получше.
