Но, возможно, и этого было мне мало. Полная расплата – вот чего я желала по-настоящему, о чем едва осмеливалась фантазировать. Переместить позор и ответственность с пострадавших девушек на тех, кто был виновен – на мужчин и на всех, кто мириадами способов их оправдывал. Вот каким мне хотелось видеть мир – иным, справедливым, милосердным. Даже думать об этом было больно.
Отец остался в гостиной, а я ушла наверх. У себя в комнате я присела возле кровати и вытащила из-под нее коробку, заклеенную толстым серебристым скотчем. Скотч был укреплен нитками, жесткими, как сухожилия, которые собирают весь организм воедино. Чтобы содрать его, мне пришлось приложить все свои силы.
На дне коробки лежал один лишь лист бумаги. Это был рисунок углем, сделанный моим братом – изображение мужчины, который меня похитил. Я не видела его с тех пор, как запечатала его в коробку накануне побега на гору.
Я подняла лист на вытянутой руке. В тот момент, когда я уговорила Майлса дать жизнь этому рисунку, часть меня надеялась, что он поможет правосудию, что участливый полицейский воспользуется им для поимки моего похитителя. Отучившись на горе, я поняла, что не имело значения, сколь участливый офицер попался бы мне или насколько несправедливо то, что преступники разгуливали на свободе, пока жизни девушек разваливались на куски. Вся система, вся структура нашего общества была выстроена вокруг защиты мужчин, а не девушек.
Этот мужчина, убеждала я себя, глядя на рисунок, был никем. Он был одним из многих, но в то же время всеми ими, каждым похитителем, решившим потешиться с превращенкой. И я презирала их всех. Я хотела порвать этот лист на мелкие кусочки. Я хотела разодрать лицо того мужчины и превратить его в кучку ошметков, рвать и рвать его, пока я не почувствую вкус дыма, пепла, ярости.
Но сделать этого я не смогла. Дрожащими руками я положила рисунок обратно в коробку и снова ее заклеила. Даже если никто мне не верил, это была моя единственная улика. Обладание ею придавало мне надежду, что однажды все будет иначе. Потребуются время и исследования, но, возможно, та таблица в кабинете у Джулии однажды покажет девушкам другое будущее. Возможно, при самом невероятном раскладе, она даже откроет новое будущее и мне.
Всю ночь мне снилась мама. Утром я спустилась вниз и обнаружила отца за приготовлением завтрака: он сделал оладьи, пожарил яичницу, разрезал тосты по диагонали.
– Спасибо. – Я выпустила струйку сиропа на оладьи. – Как здорово.
Он кивнул. Его болтунья была залита острым соусом, который мне не нравился. У блюда был окровавленный вид.
– Майлс ушел с утра пораньше, – сообщил отец. – Он сказал, что ему нужна твоя помощь.
– Да. Мы над кое-чем работаем.
Я ожидала от него уточняющих вопросов, но он лишь раскрыл перед собой газету, отгородившись ею от меня. Мне стало обидно, что ему неинтересно, что ему все равно.
Или, может быть, он знал о нас больше, чем я думала, знал, что у нас с Майлсом была такая крепкая связь, что любые попытки вклиниться между нами были бессмысленны.
Я помыла за собой посуду и пошла к Джулии. По дороге я вслушивалась в звуки района – машина ехала где-то вдали, сосед сгребал листья с газона – и пыталась увидеть все вокруг глазами юной себя. Вот они, каменные львы с разверстыми пастями. Вот магазинчик, где мы с Майлсом покупали леденцы и жвачку. А вот, если свернуть влево, а не вправо, улица, на которой жила Мари. Я остановилась на той развилке, задумавшись о Мари, о Кассандре, обо всем, что когда-то было у нас общего, и о том, как мы отдалились друг от друга. О том, что я так и не сказала им правду.
Поколебавшись, я свернула влево, вместо того чтобы пойти вправо, и зашагала к дому Мари. Они с матерью жили в приземистом одноэтажном домике на углу. Их двор зарос сорняками, кривая каменная дорожка, вихляя, как пьяная, вывела меня ко входу в дом. У дверного молотка в виде Пегаса было сколото крыло. Я громко постучала три раза.
Дверь открыла мама Мари. На ней были длинная плотная юбка, водолазка со свободными рукавами, свисавшими вокруг ее кистей, как колокола, и тонкие перчатки. Голова была повязана красивым сине-белым платком. Ни одной отметины видно не было.
– Селеста? – Она отшатнулась, но быстро опомнилась и шагнула вперед, чтобы меня обнять. – Вот это сюрприз. Подожди здесь. Я только что чайник поставила.
Вскоре она вернулась с фарфоровым чайником и парой чашек из того же сервиза и поставила их на шаткий столик в углу крыльца. Я опустилась в кресло, гадая, что в дом меня, возможно, не приглашают из-за похищения. Вряд ли это было так, но я вообще не особенно понимала кротких женщин.
– Боюсь, Мари сейчас нет дома, – сказала ее мать. – Она уехала на выходные вместе со своей подружкой. Ты вернулась домой на время?
Я оставила без комментариев слова «
– Я только вчера вернулась с горы. Окончила школу досрочно.
