Как и в случае с похищением – как бывает с любыми подобными травмами, – о последовавшем разговоре у меня почти не осталось внятных воспоминаний. Еще минуту назад родители думали, что наша семья снова стала единым целым, и вот я опять разбила ее, раскрыв им участь Майлса. Семья не была чем-то статичным и монолитным, как мне представлялось раньше. Напротив, она была подвижной, уязвимой, ломкой сущностью. Расширявшейся, чтобы вместить предвкушение потери, и сжимавшейся под весом горя.
– Сейчас мы здесь, – все повторяла мама. Мы сели на диван, все вчетвером, плотно прижавшись друг к другу. – Будущее еще не пришло, – продолжала она. – Сейчас настоящее, текущий момент, и мы в нем вместе.
Она была права, но время все равно не прекращало ход, а будущее – свое наступление. Это было неизбежно, но я по-прежнему винила себя за то, что было уготовано брату и всей нашей семье.
Я извинялась снова и снова, пока отец не попросил меня прекратить.
– Это не в твоей власти, – сказал он мне. – То, что написано на твоем теле, то, что уготовано судьбой, ты предотвратить не можешь. Тебе нечего стыдиться.
– Но я же разлучила маму и Майлса. – Я чувствовала себя выжатой, опустошенной. В горле свербело, в глазах стояли слезы. – Я отправила ее работать волонтером, чтобы попасть в Школу-на-горе.
Мама повернулась ко мне. Уже тогда она смотрела на меня иначе – словно я была ее единственным оставшимся ребенком.
– Это и правда шок, – признала она. – Хотела бы я знать об этом еще тогда. Но я не жалею о том, что стала волонтером. Моя работа пошла на пользу не только тебе, Селеста. Я помогала девушкам. Я обрела цель.
– Вот именно, – добавил Майлс. – Вот почему мы работаем с Джулией – мы хотим помогать девушкам. Мы хотим изменить будущее. Такова наша цель.
Цель не спасла бы моего брата. Но, как сказала мама, в тот момент мы были вместе. Четыре тела, прижавшиеся друг к другу на диване. Бьющиеся сердца, вздымающиеся легкие. Однажды Майлса не станет, и семья моя уменьшится – до тех пор, пока я не найду мужа – потому что однажды я все-таки выйду замуж, как и предсказывали мои отметины.
Но в тот момент мы все еще были цельной семьей. Мать и отец, брат и сестра. Как и было всегда. И как не будет больше никогда.
На следующий день мы с Майлсом решили взять краткую передышку от работы и остались дома. Отец провел у плиты несколько часов, готовя для нас. Он приготовил суп и рагу, испек хлеб и черничный пирог. Он признался, что готовка для него – единственный способ отвлечься от новости о Майлсе – новости, с которой он, по его словам, не смирится никогда.
– Смиришься, – возразил ему Майлс. – Сейчас в это трудно поверить, но однажды мое отсутствие превратится просто в рядовой факт. Однажды ты забудешь, что когда-то ни о чем не знал.
Таков был мой старший брат, который так спокойно и по-философски относился к собственной смерти, в то время как я всю прошлую ночь провела в кошмарах. Мне снилось, как Майлса сбивает машина, как его подключают к аппаратам жизнеобеспечения в больнице, как он проваливается в огромную трещину, которая разверзлась в земле прямо у него под ногами. Я знала, что моя тревога будет только усиливаться с приближением нашего общего дня рождения, до которого оставалась всего пара месяцев. Майлсу было предречено погибнуть где-то на двадцать первом году – может, всего через пару дней после того, как ему исполнится двадцать, а может, много месяцев спустя. Нам это было неведомо.
Мама распаковала чемоданы и отнесла их в подвал. Она так и не рассказала о том задании, которое не выполнила, потому что написала заявление об уходе, разве что уверила меня, что ее место занял другой волонтер и что она не бросила без поддержки девушек и женщин, которым помогала. Оказавшись в тот день в гостиной рядом с ее сумкой, я заглянула внутрь. Не знаю, что я ожидала в ней найти. Может быть, дневник, или записки от девушек, которым она оказала помощь. В сумке не было ничего, кроме кошелька и нового ежедневника, терпеливо дожидавшегося, когда его заполнят.
Бо́льшую часть дня мы держались вместе. Мы обедали и ужинали на кухне и общались в гостиной. Мы беседовали и долго сидели в тишине. Ближе к вечеру мама ушла наверх вздремнуть. Отец отправился на кухню драить грязные кастрюли. А Майлс – Майлс удалился в свою комнату, а потом вышел оттуда с красными глазами и дурацкой улыбочкой. Мне хотелось сказать ему, что кровоцвет отнимал у нас часть его, вызывал ощущение, что его уже нет. Мне хотелось сказать ему, что я боялась лишиться не только его самого, но и всей нашей жизни, всей семьи. Но брат пребывал в недостаточно трезвом рассудке, чтобы меня услышать.
Я ушла к себе. Над моей кроватью висела обрамленная ассоциативная картинка, которую подруги подарили мне на шестнадцатилетие. Черно-красные языки огня. Я всматривалась в нее, пока изображение перед глазами не поплыло и не начало казаться чем-то иным. Не пламенем, а чем-то движущимся, вроде ветра. Чем-то вроде грядущих перемен.
