Вот, значит, что такое высокая чувствительность. Я ощущала, как кровь бежит по моим венам, разраставшимся во все стороны, словно ветви деревьев. Я даже слышала ее – как и гулкое биение сердца, хруст листьев за окном, ветер, кружившийся над травой. Такой слух пригодился бы для выживания диким зверям, первобытным охотникам. А затем в нос ударили запахи: яичницы, которую жарили на кухне этажом ниже, старого отбеливателя, хранившегося в ванной, брызг зубной пасты, засохших на зеркальном шкафчике. Я согнулась, тяжело глотая воздух. Его движение я тоже чувствовала – как он входит и выходит из моих легких с каждым отчаянным вздохом. Казалось, будто кто-то вывернул меня наизнанку.
Я вспомнила про дыхательные упражнения, которым меня учили для облегчения высокой чувствительности. Медленно вдохнуть, медленно выдохнуть. Спокойно, еще спокойнее. Это сработало – чувства заметно притупились в сравнении с первым их приливом.
С новообретенной уверенностью я начала исследовать себя: неторопливо, тщательно, дюйм за дюймом. Сперва левая кисть и запястье, затем левое предплечье и плечо. Непонятная комбинация на левом локте пропала, и на ее месте было пусто. Так странно было видеть там чистую кожу.
Добравшись до живота, я замерла, дивясь созвездию, предрекавшему рождение детей. Его разомкнутая форма указывала, что в ближайшие декады у меня могут появиться дети, но этой информацией предсказание ограничивалось. Скопление было недостаточно подробным, чтобы уточнить количество детей или их пол подобно тому, как мамины отметины сообщали о нас с Майлсом, но меня такая неопределенность не тревожила. Дети меня в тот момент не интересовали.
Правое бедро – место для карьерных предсказаний. Я долго изучала те отметины. Детская комбинация, указывавшая, что я буду работать с Майлсом, исчезла – как и та, что говорила о моей сольной карьере. Новое скопление по-прежнему намекало на профессию, подразумевавшую искусную, скрупулезную работу, но это могло указывать на массу разных вариантов: от стоматолога или садовода до рукодельницы. Или психолога, решила я, поскольку не существовало ничего более замысловатого, чем работа разума.
Чтобы разглядеть поясницу, мне пришлось воспользоваться зеркалом, в результате чего на меня вылилась мешанина предсказаний о делах сердечных: однажды я все-таки выйду замуж, вероятно, после двух неудачных романов. И наконец, я осмотрела туловище. На ребрах справа так ничего и не появилось, но при виде предсказания на левом боку у меня перехватило дыхание. Диагональная дуга, четкое созвездие отметин.
В голове поднялся шум, который вскоре угас до слабого звона в ушах. Мне хотелось кричать. Разрыдаться. «Картография будущего» давала совершенно точное толкование подобному расположению отметин: две родинки, расположенные по диагонали, означали «брат», скопление в форме звезды – «смерть», а дуга из трех последовательно уменьшающихся в размере родинок – «три года».
Судя по отметинам на моих ребрах, Майлсу оставалось жить три года.
Я блуждала по комнате, как под водой. На секунду передо мной возникло лицо брата – мельком, как видение. Но я отказалась поддаваться панике. Я решила, что оденусь, спрячу те отметины и с того момента буду их скрывать – от Майлса, от родителей. Возможно, даже от себя.
Вещи, висевшие в шкафу, казались чужими. Я провела рукой по ряду рубашек и ощутила, как отличались друг от друга разные виды тканей. Каждая мелочь притягивала внимание. Я вытащила из шкафа водолазку. Сняла с полки пару серых вельветовых брюк: их ребристая материя окружила мои ноги защитным слоем, как кора – сердцевину дерева. В качестве финального штриха я накинула на шею шарф. Мягкий и растянутый, кроваво-красный.
Придет время, когда я привыкну к виду превращенок в юбках выше колена, в кофтах с короткими рукавами, даже в блузах, открывающих живот. Немыслимая картина в те дни, когда я проживала свое превращение – тогда из соображений безопасности нам наказывали прятать свои тела. Хотела бы я рассказать тем девушкам, каково приходилось мне – полагаться на объемные слои хлопка и шерсти, которыми я яростно замуровывала свою кожу. Это были натуральные ткани, с хорошей воздухопроницаемостью, правда, тяжелевшие при намокании, но защищенной я себя чувствовала, лишь когда наслаивала их одну на другую. Став превращенкой, я одевалась таким образом, даже не представляя, с какой легкостью девушки однажды будут встречать эту пору, и что главной опасностью при демонстрации обнаженной кожи станут лишь ожоги от беспощадных солнечных лучей.
Мама зашла ко мне, чтобы проверить, собралась ли я в школу. Она была босиком, все еще в ночной рубашке.
