Мама отправила заявление о моем превращении через официальные каналы: позвонила в местное Министерство будущего, где ей сообщили, что на обследование очередь и инспектор сможет подъехать к нам домой на официальный осмотр не раньше чем через десять дней. Я испытала облегчение, узнав, что у меня появилась фора, однако сплетни в школе разбегались с такой скоростью, какая государственным инстанциям и не снилась, поэтому новость о моем превращении разошлась моментально. После уроков Кассандра и Мари позвонили проведать, как у меня дела, слегка ошарашенные моим решением поговорить по телефону, а не встретиться лично. Оно далось мне нелегко. Я хотела показать подругам свои новые отметины, хотела до дрожи, но предсказание на ребрах слева не давало мне покоя.
Весь день я провела в своей комнате, глядя в окно. Читать, заниматься, думать совсем не получалось. В конце концов солнце ушло за горизонт, и мама постучалась ко мне и позвала ужинать. Я спросила, можно ли мне поесть у себя.
– Ты не можешь прятаться всю жизнь, – сказала она. – Спускайся.
Я заставила себя вылезти из-за письменного стола и накинула кардиган поверх всего, что уже было на мне надето. Распустила хвост и уложила волосы так, чтобы они спускались к плечам и скрывали мою шею, всю до последнего дюйма. Сделав глубокий вдох, я пошла вниз.
Мама приглушила в кухне свет и поставила свечу в центре стола. В тусклом освещении было легче воспринимать этот новый, насыщенный красками мир. И все же глаза мои метнулись прямиком к свечке. Пламя мерцало, в его каплеобразной форме жили целые миры и их отражения. Я смотрела на него, пока глазам не стало больно, и только тогда, заморгав, я отвела взгляд.
Перед глазами поплыли пятна – полоски света и чернильные кляксы, – и сквозь них проявился брат. Он сидел за столом рядом с отцом. Я заняла свое привычное место напротив него.
– Прекрати пялиться, – велела я ему.
– Ты на себя не похожа. – Он не сводил с меня глаз. – Ты изменилась.
– А кто-то сказал бы, что Селеста теперь проявилась во всей полноте себя, – добавил отец. – Моя дочка, и такая взрослая – верится с трудом.
Шестнадцать мне должно было исполниться только на следующий день, но это не имело значения. В сравнении с обретением взрослых отметин возраст был не столь значителен. Я стала женщиной.
Мама принесла кувшин с водой и поставила его на стол рядом с папиным самодельным хлебом. Под «самодельным» подразумевалось, что он забросил все ингредиенты в автоматическую хлебопечку и включил ее. Он не замешивал тесто заранее, как было рекомендовано в рецепте, поэтому буханки выходили разномастные. Если кто-то из нас жаловался на вкус, он смеялся и говорил, что ему явно не было суждено стать великим кулинаром. Но в тот вечер никто не произнес ни слова. Мы ели в тягостной тишине.
Вареный горошек лопался у меня на зубах, как «Старберст», масло жирной пленкой окутывало язык. У воды был химический привкус – горьковатая примесь с водоочистной установки. На привыкание ко всему этому потребовалось бы время, но едва я привыкну, как мое превращение закончится, и чувства вновь притупятся. И какой тогда в этом смысл?
После ужина мама собрала наши грязные тарелки. От звяканья, с которым они соприкасались, у меня в голове гудело, как будто ее кто-то сверлил.
– Майлс, может, принесешь подарок для сестры? – сказала мама. – Девушка заслуживает подарка в честь дня, когда она вступает в превращение. – Ее голос прозвучал неестественно и официально, словно она вслух читала старую книгу по этикету.
Майлс взглянул на нее с раздражением, но выдвинул стул из-за стола и вышел из комнаты. Когда он вернулся, в руках у него был сверток в простой бурой бумаге, которую он украсил, нарисовав сценку из сказки. Двое детей, мальчик и девочка, стояли у входа в разукрашенную избушку, а над ними свои кроны смыкал темный лес. «Интересно, – подумала я, – это была пряничная избушка, потерялись ли они или попали в беду? Их вот-вот съедят?»
Я разорвала обертку и обнаружила под ней книгу по астрологии с Орионом на обложке. История Ориона – как он преследовал сестер Плеяд по небосклону – была мне знакома. Я провела пальцем по созвездию – по яркой Бетельгейзе, по ослепительной Ригель – и представила себе другие миры на немыслимо далеком конце космоса.
Что-то утешительное было в той книге, ностальгия, которую Майлс явно ценил не меньше меня, несмотря на его брезгливое отношение к лжепредсказаниям. В детстве мы с ним вместе читали гороскопы и смеялись над их глупостью. Гороскопы, пророческие сны, движение звезд – какими только странными фантазиями не увлекались люди, пытаясь разгадать будущее! И, между прочим, не только мужчины. Женщины тоже были подвержены домыслам, хотя мне это казалось логичным. Есть ли более эффективный способ сбежать от предначертанной тебе реальности, чем придумать для себя иной выход? В те времена мы с Майлсом еще думали, что будущее было всего лишь очередной игрой, тем, что мы могли создавать и менять одной лишь силой мысли.
