– Селеста, папа любит тебя, – сказать мать. Она накрыла его руку своей, словно это он нуждался в утешении. – Он был так расстроен, когда ты пропала.
– Она права. – Папин голос надломился. – Как же мне жаль, что я так тебя подвел. Я был слишком занят своими проблемами. Если бы меня не понизили, маме не пришлось бы вернуться на работу, и мы могли бы уделять тебе больше внимания. Но и тебе стоило вести себя осторожнее, Селеста.
Он взял меня за руку и притянул к себе. Я позволила ему себя обнять. Я позволила ему пустить слезу у меня на плече и стиснуть себя так, словно я была хрупкой и бесценной. Но я себя таковой не чувствовала. Я была скалой.
– Отцам всегда труднее всех, – сказала медсестра. – После похищения они испытывают великий гнев и великий стыд. – Она нарисовала на доске схематичную семью – отец был крупнее всех и стоял в середине. – Иногда может показаться, что их ярость направлена на дочерей, но это не так. Их реакция всегда, абсолютно всегда исходит из любви. Пожалуйста, помни об этом, Селеста. Позволь отцу прожить то, что он чувствует, и прояви выдержку. Со временем все наладится, уверяю тебя.
Отец отстранился и вытер глаза. Встреча продолжалась – затянутое, спотыкливое мероприятие. Бо́льшую часть я пропустила через себя как прибой, который тут же уходит в прошлое. Наконец в углу возле двери прозвенел таймер. Мы все повернулись в ту сторону. Маленький медный хронометр лежал на столике позади медсестры. Я даже не заметила его, когда вошла сюда.
Медсестра обернулась и выключила его.
– Вы свободны, если больше ничего не хотите обсудить.
Никто не произнес ни слова. Похоже, существовала веская причина тому, что эти встречи длились тридцать минут. Сотрудницы отделения реинтеграции наблюдали сотни семей в год и, видимо, давно отказались от идеи разрешать чьи-то проблемы на своей территории.
Мы встали и гуськом пошли к выходу: отец был первым, за ним Майлс, потом мама, которая держала меня за руку, но дала мне немного отстать. Мы прошли по коридору мимо медсестры в сторону регистратуры. По пути я искала глазами других девушек, но те испарились. Может, их встречи с семьями прошли не так ужасно, и они уже ехали домой, к своей привычной жизни. А может, и нет.
Сестра в регистратуре вручила мне какие-то документы и ручку.
– Ты почти свободна, – с воодушевлением сказала она. Форма, которую она дала мне на подпись, была оскорбительно простой. На ней значились дата, время и заявление, что я покидаю заведение по собственной воле.
– То есть я и раньше могла бы отсюда уйти, если бы захотела? – Мне было стыдно, что я ни разу об этом не подумала. Взрослые упекли меня в эту больницу, заявили, что я травмирована и должна здесь остаться. Мне даже не приходило в голову, что можно было отказаться.
– Как сказать, – произнесла медсестра. Похоже, ее шокировал мой вопрос так же, как меня – осознание, что я могла его задать. – У нас прежде не случалось, чтобы девушка выписывалась раньше, чем истекут ее четыре дня. Эта программа финансируется государством, знаешь ли. Мы здесь помогаем девушкам восстанавливаться.
Я прекратила задавать вопросы. Я подписала форму.
Домой я ехала на заднем сиденье рядом с Майлсом, прижавшись лицом к окну. Я смотрела, как мимо пролетает мир: менявшие цвет деревья, стоявшие на своих местах дома. Больница находилась на другом конце города, так что поездка была долгой.
Где-то на полпути к дому, когда мы ехали сквозь не знакомый мне район, я вдруг увидела плакат, висевший на телефонном столбе. Одна из скрепок отлетела, и он отчаянно дергался на ветру, но я все равно смогла рассмотреть напечатанный на нем фотоснимок.
Там было мое лицо – фотография, которую я не узнала. Ни намека на улыбку. А над моей головой – одно лишь слово, набранное большими, хлесткими буквами: ПРОПАЛА.
