Первым шел полицейский отчет.
Я отложила полицейский отчет в сторону и перешла к медицинскому заключению. Ничто из этого мне не рассказывали. Равно как и моим родным. Подобные дела попадали под неприкосновенность частной жизни, то есть без моего согласия ни больница, ни полиция не могли передать данные обо мне никому, включая моих родителей. Медсестры объяснили все это еще на первом сеансе терапии. Но когда в будущем я буду устраиваться на работу или наберусь наглости и вопреки всему решусь подать заявление в университет, мне придется подписать разрешение на доступ к моему личному делу. То же потребуется и в мэрии, когда мы с моим будущим мужем подадим заявление о регистрации брака – мне все еще было суждено однажды выйти замуж, несмотря на то что пока одна даже мысль о том, чтобы оказаться вблизи от мужчины, казалась мне невыносимой. Всякий раз, когда мне нужно будет совершить очередной шаг во взрослую жизнь, эта папка будет открываться, и вместе с ней мои тайны.
Но пока что никто, кроме врачей, полицейских и медсестер, в нее не заглядывал. Никто не видел описаний моих травм (
Долистав содержимое папки до последней страницы, я обнаружила рисунок с собственными отметинами. С моими взрослыми отметинами, в том числе с родинками на левом боку. Несмотря на то что официальный осмотр мне так и не провели, с моего тела сняли показания, когда я поступила в больницу. Во время первичного осмотра врачи использовали специальную лампу, чтобы разглядеть отметины под синяками, и, должно быть, вызвали инспектора для фиксации предсказаний. Ничто не осталось тайной для тех, кто здесь работал – даже участь моего брата.
Ладони вспотели. Я затолкала страницы обратно в папку и, прижав ее к груди, словно щит, помчалась обратно в свою палату. Моей первой мыслью было запереться в туалете и спустить те страницы в унитаз одну за другой, но я побоялась, что шум может привлечь внимание. Возможно, лучше было провести ночь, тщательно измельчая каждый листок, а потом выкинуть их обрывки в окно, как снежинки. Меня даже посетила мысль съесть те записи. Я бы поглотила свое разрушенное будущее кусочек за кусочком, и оно стало бы частью меня – еще буквальнее, чем раньше.
Я села на кровать с папкой в руках. Я все еще обдумывала варианты, когда медсестра распахнула дверь в палату. Она дышала с усилием, словно в поисках меня пробежала солидную дистанцию.
– Хорошо, что я первая тебя заметила. – Она замолчала и перевела дух. – Если бы охрана наблюдала за камерами, как им вообще-то положено, ты бы сейчас не со мной беседовала. Тобой занялась бы полиция.
Я забыла о видеонаблюдении. Как же глупо я, должно быть, выглядела на камерах, прячась в своей пижаме за сестринским постом.
Медсестра протянула руку.
– Все, – сказала она. – Давай сюда.
Миссия была провалена, но я не могла заставить себя отдать ей папку.
– Может, вы притворитесь, что не видели меня, – сказала я. Выражение на лице медсестры – сочувствие, печаль – подмывало меня продолжать: – Если вы мне поможете, то измените всю мою жизнь.
Медсестра вздохнула. Она подошла к кровати и села рядом со мной. Я и мускулом не повела. Я не убрала папку от нее подальше. Я подумала, что она может согласиться мне помочь.
– Ты ведь понимаешь, что это не единственный экземпляр? – сказала она. – Даже если бы я и захотела что-то в нем исправить или избавиться от него, в этом не было бы никакого смысла. Это навсегда. Мне жаль.
Я знала, что она права, но все равно не хотела расставаться с папкой. Я в отчаянии сжала ее, сминая бурый картон в новую форму.
Сестра положила ладонь мне на руку.
