— Может быть, — фыркнула я и шваркнула пакет на койку за его спиной. — Но если ты не сдашь свои штаны в стирку, ты будешь скоро не человеком, изображающим лягушку, а человеком, изображающим бомжа на вокзале. Выбор за тобой. Развели тут пафос из-за каких-то штанов! Лягушку эту тебе не стрёмно, типа, таскать, а нормальные штаны — стрёмно!
— А представь, как будут выглядеть эта шапка и те штаны? — безразлично вопросил Фран, но что-то в его голосе изменилось. Едва ощутимо, но… Я, кажется, поняла. Всё же ему больно из-за того, что ему приходится носить эту шапку, а выглядеть еще смешнее он не хочет.
Я призадумалась, а затем отлипла от подушки, подползла к парню и осторожно обняла его за плечи. Фран едва заметно вздрогнул, но не отстранился, а я негромко сказала:
— Знаешь, ты мог бы снять эту шапку, потому что ты никому ничего не должен. Ни тому, кто тебя заставлял ее носить, ни тому, кто изначально уничтожил твою самооценку, — Фран вновь вздрогнул, но я продолжила: — Но я не буду предлагать тебе этого, потому что несмотря на то, что тебе больно из-за этой шапки, она же тебя и защищает. Не от мира — от тебя самого. Она говорит тебе: «Эй, Фран, посмотри! Ты не такой как все! Ты можешь быть лишь шутом, мальчиком для битья! Так не разочаровывай их. Язви. Причиняй боль. Так никто к тебе не приблизится и не плюнет в душу. Отгони всех своим поведением и мной, шапкой-лягушкой, к фрику ведь никто не захочет приближаться! И ты будешь в безопасности. Ты не поверишь людям. Ты не обманешься. Ты не захочешь улыбнуться. Потому что ты тупая лягушка, не больше! И это хорошо — лягушки же не чувствуют боли, если их таковыми назвать», — почему-то, пока я говорила, Фран словно весь сжимался, и когда я произнесла последнее слово, он прошептал:
— Хватит.
Но я не послушалась. И не в том дело, что я бесчувственная скотина. Просто ему нужно было это услышать. Услышать и понять.
— Вот только если тебе всю жизнь плевали в душу, это не значит, что так будет всегда, и ты не встретишь того, кто не подведет. Того, кому ты сможешь сказать: «Я живу для тебя», — и не получить в ответ слова: «Заткнись, тупая лягушка!» — а наоборот, поймаешь в ответ улыбку и слова: «А я — для тебя». Потому что так будет, не может не быть. Я не идеалистка и знаю, что жизнь — это череда потерь и разочарований. Но во всей этой темноте не может не быть света. Черный — это пустота, Фран. А белый — это весь спектр. Это и красный — любовь, и оранжевый — радость, и желтый — оптимизм, и зеленый — надежда, и голубой — нежность, и синий — покой, и фиолетовый — мудрость. В нем есть всё. А вот в черном нет ничего. Есть одна простая истина, доказанная физиками. Абсолютно черного тела не существует. И в нашей жизни тоже есть не только черный цвет. Может, над тобой и издевались, может, тебе и плевали в душу, но это не значит, что в темноте никогда не загорится маленький белый огонек, в котором будут соединены все цвета спектра. Ты его увидишь, Фран. Потому что темнота тебя не поглотила. У тебя светлая душа, и во всем этом мраке ты сможешь разглядеть свет. Будь ты сам темным существом, ты бы этот свет не заметил. Но ты его заметишь. Заметишь и поймаешь, чтобы никогда не отпускать. Потому что свет непременно заметит своего собрата. Ты будешь счастлив, Фран.
Повисла тишина. Парень смотрел на картину Шишкина, и мне казалось, что что-то не так в его взгляде… Он не был пустым и отрешенным. Мне казалось, что я вижу, как в его глазах мелькают мысли и чувства, которые он уже не мог прятать. Или не хотел… Я просто сидела рядом с ним и обнимала его со спины, пытаясь поделиться теплом и, возможно, тем самым пресловутым светом, который был так ему необходим. И пусть у меня самой его не очень много, я поделюсь. Потому что он мой друг, и он мне дорог. А я, может, и зараза, но зараза не злая, и уж точно не жадная. Я просто хочу, чтобы ему было хорошо, вот и всё…
— А как поймать его? — едва слышно спросил Фран, прерывая молчание, и я улыбнулась.
— Не знаю. Каждый ловит по-своему. Рецепта нет, но главное, захотеть поймать его всем сердцем, — ответила я.
— А если не удастся?
— Попробуешь снова. Главное, не сдаваться. А ты сильный. И ты никогда не сдаешься. И это значит только одно — когда-нибудь ты его поймаешь. Я в тебя верю, Фран.
И снова тишина, и снова мысли, чувства и эмоции спрятаны под замок, но тишина эта — не давящая и не отчужденная. Она теплая и ее не хочется прерывать…
Фран вдруг чуть склонился вправо и впервые за всё это время сам пошел на физический контакт. До этого момента я обнимала его, а он был где-то далеко. А вот сейчас он позволил мне обнять себя по-настоящему, и я прижала его к себе изо всех сил, словно боясь потерять. Не знаю, может, я и дура, но я хочу помогать ему и по мере сил защищать. Потому что он и вправду мне как младший брат…
