Не знаю, сколько мы так просидели — я обнимала парня, положив голову на его дурацкую шапку, а он прижимался ко мне, закрыв глаза и положив голову мне на плечо. Вот только идиллии, как и всё остальное, всегда заканчиваются. Закончилось и это спокойное и полное доверия время… Правда, доверие не ушло. По крайней мере, я в это верю.
— Врой, мусор! Ты несешь чушь! — раздалось в коридоре после хлопка двери, и Фран тут же отстранился от меня, резко распахнув глаза и натянув на моську вечное пофигистичное выражение. А вопли в коридоре продолжились:
— Я не знаю, что ты там себе навыдумывала, но нам не подходит теория Розенкрейцеров! Куда ты уходишь? Стоять! Я приказываю! Бесполезный отброс!!!
Орево стихло вдалеке, а я, едва слышно застонав, согнула ноги в коленях и, обняв их руками, уперлась в них лбом.
— Чего ему не сиделось спокойно?! — пробормотала я и услышала спокойный ответ:
— Ему никогда не сидится спокойно. Такой уж он человек. Или рыба. Но с его голосом на рыбу он не тянет.
Я фыркнула и, улыбнувшись, посмотрела на Франа. Что-то изменилось в нем, а если быть точнее, его голос был спокоен, но не безразличен, а пустота в глазах сменилась отдаленными намеками на чувства. Похоже, он и правда решил поймать свой свет, а для этого решил сначала попытаться не прятать все свои чувства под замок, и это заставляло меня улыбаться. Не его слова — то, как они были сказаны.
— Да, — кивнула я. — Громогласная акула — нонсенс зоологии. Но ведь она существует! Чудеса иногда случаются.
Фран покосился на меня и едва заметно кивнул, а затем, вновь воззрившись на пейзаж, вдруг спросил:
— В среду, говоришь, вы лишаете людей их имущества, чтобы попытаться поиграть в химчистку?
— Да, с самого утра, — ответила я и улеглась на койку моего друга.
— Оставь вещи. Не хочу повергать женское общество в транс, — заявил Фран пофигистично.
— Оу, ты решил о нас позаботиться? — усмехнулась я, складывая лапки на пузе и глядя в потолок.
— Нет, просто не вижу смысла устраивать массовые обмороки толпе женщин. Мало ли, потом еще и фанатки появятся? Оно мне надо?
— Не-а, не надо, — хмыкнула я, ехидно косясь на парня. — Одна фанатка есть — больше ни к чему. Я собственник, бугага! Хотя если Катька тоже зафанатеет, я против не буду — ей можно. Она человек проверенный и на гадость не способный.
— А как же то, что она предложила обыграть учителя? — съязвил Фран.
— Эх, братюня, — вздохнула я, скрещивая ноги в районе щиколоток, — знаешь выражение: «Ложь во спасение не греховна»? А знаешь, что батюшки говорят, будто убийство на войне допустимо? Вот и здесь что-то вроде. Может, ее поступок и выглядит подло, но лишь до тех пор, пока на него не посмотришь со всех сторон. Это был, по ее мнению, единственный способ защитить друга. И хоть ты ее другом и не считаешь, она записала тебя в свои товарищи. Ну, она вообще к слову «друг» относится очень ревностно, так что их у нее нет в принципе, но вот товарищи для нее и правда очень важны, и за них она готова драться до конца. Как ваш Савада. Она обычно методы выбирает очень тщательно и до такого не «опускается», но в тот момент она просто решила, что этого твоего «учителя» можно от тебя отвадить лишь хитростью, потому и поступила так. Она просто очень за тебя волновалась, хоть по ней и не скажешь.
— Ты любишь сестер? — ни к селу, ни к городу вопросил Фран и аж посмотрел на меня через плечо.
— А то! — хмыкнула я. — Я ради них кого угодно порву, как Тузик грелку! А вообще, не в этом дело даже. Просто они мне дороги.
— А у меня нет родных, — тихо сказал Фран и отвернулся к картине. Я вздрогнула и села, снова подползая к парню.
— Прости, я не знала, — пробормотала я. Стало как-то стыдно и гадко, захотелось зарыться в песок целиком и полностью и притвориться мумией, занесенной египетскими песками еще в древние времена… Когда родители только умерли, я вообще об этом говорить не могла, а потому напоминать кому-то о потере для меня самой было до сих пор болезненно. Правда, дело было даже не в самой потере, а в том, что они ушли так внезапно, что я даже не сумела сказать им, что они прощены… Нет, не так. Я не успела их простить, и от этого было в сто раз больнее.
— Ничего, — пожал плечами Фран как-то безразлично, но вместе с тем тоскливо. — Это произошло давно. Десять лет назад.
— Время притупляет боль, но не лечит, — пробормотала я, а он вдруг спросил:
— Тебе еще больно? Из-за родителей?
Я вздрогнула. Мне и правда было больно, но не так, как год назад — боль притупилась, однако я знала, что она не исчезнет окончательно — просто уйдет в глубины памяти и не будет так сильно рвать душу, но исчезнуть она не могла.
— Больно, — пробормотала я, — но не так сильно.
