— И я вынужден был остаться, а твой папаша начал этим пользоваться вовсю — я всё делал, всё! Он ведь жадный был дико, даже на скотобойню старых да больных лошадей отводить денег жалел — доставал по дешевке яд у своих старых знакомых, отдававших ему его фактически за бесценок, и травил коней, да только сам руки марать не хотел, говоря, что он врач всё же, хоть и ветеринар, хоть и оказывали они услуги по усыплению животных в клинике, да не по-человечески это, и меня заставлял коней травить! Коней, которых я же и выходил, всю жизнь с ними канителился! Из-за жадности твоего папаши, когда я попросил у него взаймы на то, чтоб Аньке операцию сделать, когда она ногу сломала и пластины потребовалось дорогущие ставить, он мне отказал! И пришлось ставить дешевые, некачественные, но на большее у меня денег не было! Она ж обожала на лошадях скакать, а из-за того, что пластины некачественные были, ей пришлось об этом забыть, когда кости срослись: она боялась, что что-то не так пойдет! И страх этот побороть она не смогла, даже когда пластины удалили! Въелся он в нее! Когда я попросил у него денег на то, чтоб Димке помочь в институт поступить, он сказал: «Я своим дочерям помогать не стану, думаешь, твоему сыну помогу? Хочешь заплатить за него — бери ссуду!» — и я взял, но он даже поручителем выступить отказался! Пришлось брать в другом банке под большие проценты, но хоть без поручителя обошлись! Я всю жизнь на него батрачил, а он мне ни разу не помог — ни деньгами, ни поддержкой, ни словечко замолвив — ничем! Сына моего ни в грош не ставил, хотя и я, и Анька с вами, его дочерьми, сюсюкались постоянно!
«Ага, сюсюкались, особенно ты! Анна-то и впрямь меня учила многому, а вот ты никогда слова доброго не говорил. К Ленке вы оба не подходили, а Машку мои родители вам как сказали не трогать, так вы с ней и не общались почти», — подумала я.
— Так что ж теперь, я не имею права жене помочь? Должен еще и ее в жертву твоему папаше принести? Ни ты, ни сестрички твои — преступница и шизофреничка, — я вздрогнула и впервые почувствовала, что в душе поднимается злость на этого человека: так называть моих сестер… этого я ему не позволю, — не дали бы денег на лечение Ани! Оно дорогое слишком, а у такого жлоба дочки сердобольными быть не могут! Как Машка с полпинка увольняла рабочих за пьянку, хоть и знала, что им семью кормить нечем — забыла? А как Ленка сказала, что проблемы человека должны волновать только его самого, когда мы говорили о том, что деревня без урожая из-за жары дикой осталась несколько лет назад — тоже не помнишь? И я должен был вас, соплячек, о помощи умолять?! А не пошли бы вы, а? Я могу сам денег достать!
— Отомстив и предав? — холодно спросила я.
— А почему бы и нет? — усмехнулся Игорь. — Они хоть заплатили щедро! Впервые мне реально столько, сколько наработал дали, да еще и сверху накинули! Твой-то папаша всё каждую копейку считал — в жизни премию не выпишет! Димка так и вовсе поначалу на него «на добровольных началах» впахивал, а твой папаша говорил: «Не наработал он на зарплату, а мы его кормим да одеваем, так что пусть приучается к труду». И что ж я ужасного сделал, что рассказал Шалиным о том, как себя ваши гости ведут, да что поделывают? Им на ваши делишки начхать было, их ваши гости интересовали, так чего ты мне претензии предъявляешь? Вот они пусть и предъявят, если я их чем задел! А контракт — не моего ума дело, и в это я не лез!
— Предъявим, — послышался мужской голос от дверей. Вкрадчивый, тихий, спокойный голос, от которого озноб пробирал до костей, а мурашки покрывали каждый сантиметр кожи. Голос, полный жажды крови и смерти… — Мы выскажем всё, чем недовольны, и предъявим все наши претензии. Посмертно.
Игорь вздрогнул и попятился к окну, а я обернулась и увидела, что в дверях замер Бельфегор. Усмешка. Расслабленная поза. Аура самой Смерти. Над его головой застыли две дуги из нацеленных на Игоря стилетов. Принц безумно улыбался, но сейчас в этой улыбке была не только жажда убийства, но и ненависть к тому, на кого были нацелены его ножи. Возможно, впервые за много лет… И вдруг Бельфегор рассмеялся и, начав дирижировать ножами, заплясавшими над своим повелителем танец Ее Величества Смерти, двинулся к нам.
Шаг. Взмах руки. Бешеная пляска стали. Ярость-ярость-ярость…
Шипящий смех. Марш жажды крови. Мелодия самой Смерти. Ненависть-ненависть-ненависть…
— Демон, — прошептал Игорь, врезавшись в подоконник. — Парни правду говорили — демон!
