Пока я обрабатывала раны Игоря, мафиози и мои сестры молча пили чай с пирогами, а Хибари-сан, не притронувшийся к еде и стоявший всё это время справа от Игоря, уточнял у него мелкие детали. Наконец, я наложила повязку, убрала бинт в шкаф, выбросила использованные медицинские принадлежности и, вернув на место листы бумаги и ручку, помыла руки и села на свое место. Игорь писал до самого вечера, после чего мафиози отправили нас с сестрами спать, но Маша сказала, что никуда не уйдет, а Ленка, заявив, что ее это не касается, а завтра рано вставать, ушла к себе. Я понимала, что Лена права, и что завтра нам предстоял тяжелый день, но уйти не могла и потому осталась, начав варить собакам на завтрак кашу. Порой Игорь специально начинал писать медленнее, и тогда его «подгоняли» путем нажатия на болевую точку, причем Скуало велел не убирать со стола пироги и чай, но не давать ни то, ни другое «никчемному отбросу».
Около пяти утра Игорь всё же дописал, и Хибари-сан начал расспрашивать его о подробностях, а я отправилась на утреннюю дойку, бросив Игорю: «Прощай. И прости за то, что отец так поступил с тобой, но мы не он, и мы в его поступках не виноваты». Нет, я не чувствовала себя виноватой и не считала, что должна просить прощения за отца. Просто я прекрасно понимала его ненависть к моим родителям, и приносила извинения за ту боль, что они причиняли. Не только Игорю и его семье — всем, кто пострадал от их действий… Если честно, я не хотела больше видеть этого предателя, но и сбегать вот так тоже не хотела, а потому надеялась еще успеть вернуться до того, как его прогонят. Рёхей и Ямамото пошли со мной и попытались меня утешить, но я лишь покачала головой и сказала:
— Ребят, не стоит. Я это уже приняла и смирилась. Понять я его никогда не смогу, но и ненавидеть не собираюсь. Его для меня просто не существует больше. Он мертв. И оплакивать его у меня желания нет.
Парни не стали больше ничего говорить, а Такеши лишь потрепал меня по волосам и подбадривающе улыбнулся, и я ответила ему вымученной улыбкой и едва различимым: «Спасибо». Но он услышал и кивнул, и я поняла, что на кого, на кого, но на этих ребят точно всегда и во всем могу положиться… Мы закончили с коровами и отправились к кроликам, причем сегодня я их осматривать не стала, а затем Рёхей принес кастрюлю, и я, быстро покормив собак, вместе с парнями кинулась к дому, даже не погладив расстроенного этим фактом Гина. Вбежав в холл, я столкнулась с собравшимися на выход мафиози, одетыми в куртки, и конвоируемым ими Игорем, несущим в руках огромные баулы с вещами.
— Он не взял вещи жены, — специально для меня с усмешкой прокомментировал Мукуро. — Этот бедный и жизнью обиженный человек столько всего за свою жизнь нищую накупил, что свои-то шмотки еле в две огромных сумки сложил, а о вещах жены позаботится она сама. Она не в курсе его поступка, так что пусть сама забирает — мы ей доступ не закроем.
— Ясно, — пробормотала я, подумав, что чужие деньги считать ни к чему, но, естественно, промолчав.
Игорь обул зимние башмаки, надел тулуп и шапку, а Бэл, облаченный в наглухо застегнутую кожаную черную куртку, скомандовал:
— Если есть кому что сказать этому жалком отбросу, вперед.
— Мне нечего, — вяло ответила Ленка, стоявшая справа от Бэла в теплой кожаной куртке. — Разве что: «Больше не показывайся на ферме».
— Не покажется, — усмехнулся Каваллини.
