— Вот этого, — палец с не очень чистым ногтем ткнул в фотку подполковника Неверова — командира группы. — И их, — палец указал еще на двоих. — И вот этих…
Синцов снова вздохнул.
— Выходит, всех знаю. Это они на нас наехали. Их этот сучий Миша и грохнул…
Евсеев собрал фотографии. Невероятный пасьянс начинал сходиться.
Капитан Евсеев в сердцах шлепнул аналитической справкой о стол, прошелся по кабинету, подошел к окну и долго смотрел на Лубянскую площадь, дергая себя за мочку уха по привычке детских лет, которую он считал давно забытой.
Внизу сплетались в лихих разворотах плотные автомобильные потоки, на тротуарах бурлил человеческий водоворот. Москвичи и гости столицы спешили в офисы и институты, магазины и закусочные, органы власти, управления и другие присутственные места, на свидания и деловые встречи. Они дышали ядреным морозным воздухом, ели на ходу мороженое и хот-доги, болтали, улыбались, строили планы и о чем-то мечтали. Никто из них не думал о шпионаже, контршпионаже и прочей киношной ерунде.
Если бы кинокамера, проехавшись по радостным улыбкам прохожих, выделила несколько особенно расслабленных и счастливых, а потом сделала наплыв на фасад знаменитого «Дома-2»[21] и сфокусировалась на озабоченном лице молодого контрразведчика, в строгой раме оконного переплета с акустическими излучателями антипрослушки по бокам, контраст был бы очень наглядным. А дальше можно продолжать тот самый кинофильм о хороших и плохих парнях, который иногда просматривал в воображении американский гражданин Билл Джефферсон, он же агент ЦРУ по псевдониму Мачо.
Молодой контрразведчик возвращается к столу, садится, снова заглядывает в справку и задумчиво говорит:
— Итак, Катранов имел доступ лишь к тридцати процентам секретной информации, записанной на изъятой у него флешке. Семаго — к семи. А Мигунов — к восьмидесяти пяти!
Он в сердцах ударяет ладонью по толстому досье. Наплыв, крупный план: жестко сжатые губы, резкие носогубные складки, прищуренные, со стальным блеском глаза. Надо было сделать несколько дублей, чтобы поймать знаменитый «чекистский» взгляд.
— Значит, шпион — полковник Мигунов! Какой негодяй! Он умело подставил своего старого друга и изощренно убил его! (С сарказмом.) Хотя сам он вряд ли использует слово «убил»… «Ликвидировал», «обезопасил», «нейтрализовал»…
Следующий кадр: молодой контрразведчик во главе группы захвата врывается к разоблаченному иуде, выбивает у него пистолет, надевает наручники, отрывает воротник с ядовитой капсулой.
(Интересно, сколько у него таких капсул? Ведь надо вшить их во все рубашки… Или постоянно носить одну и ту же сорочку… Кстати, а как ее стирать? Вдруг капсула лопнет! Впрочем, о таких вещах нормальные зрители не задумываются, а на какого-нибудь отдельно взятого зануду сценаристу и режиссеру плевать!)
Потупившись, разоблаченный шпион под конвоем идет сквозь толпу к машине. На лице — раскаяние и страх. Звучит тревожная музыка. Простые российские граждане смотрят на него с омерзением. Камера скользит по суровым лицам. В музыку вплетаются мажорные аккорды. Даже дураку ясно: народ уже вынес иуде суровый приговор. Впереди скамья военного трибунала и неминуемая расплата…
А молодой контрразведчик спешит на свидание к красавице-невесте. Цветы. Нежная улыбка. Трогательно-невинный поцелуй. Крупным планом — лицо капитана. Теперь оно выглядит совсем по-другому. Расслабленное, радостное и счастливое, как у остальных его сограждан — честных советских, простите, российских, граждан. Музыка набирает силу, льется рекой, приобретает особую душевность и чувствительность. Затемнение. Титры. Надпись: «Конец фильма».
Юра тяжело вздохнул. В жизни все не так.
В юности он любил рассказы о Шерлоке Холмсе. И только обучаясь в Академии ФСБ, понял: ни одно дело великого сыщика нельзя было направить в суд. Потому что предположения, догадки и складная интерпретация фактов не годятся для обвинительного приговора. Ну, бегала по болотам огромная, намазанная фосфором собака, да — это факт. Но что он доказывает? Обвиняемый объяснит: да, пошутил, раскрасил пса для смеха… И что дальше? Или с «пестрой лентой»: привез змею, куда она ползала — понятия не имею. Опять-таки: что дальше? Да ничего! Злой умысел не доказан, чопорные английские присяжные оправдают их на первом же слушании!
Теперь и в России завелись присяжные. А что можно предъявить Мигунову? Отпечатки пальцев на злосчастной флешке? Так их нет. Убийство Катранова? Так по официальному медицинскому заключению он умер естественной смертью… Что еще? Все, больше ничего…
— Ну, подожди, скотина! — сказал Юра, неизвестно кому. Коллег в кабинете не было, и он просто «выпускал пар».
— Я обложу тебя, как медведя в берлоге, ты у меня шагу свободно не сделаешь, слова не скажешь! Круглосуточное наблюдение и прослушка, микрофоны в доме, машине, пиджаке…
Он сжал руку в крепкий кулак.
— И доказательства найду, никуда ты не денешься!
