— Удивляться тут нечему. Потому что это не ребёнок, а плод. Будем выхаживать, гражданочка, не волнуйтесь.
И новорожденной прописали капельницы, которые нужно было делать через день. Каждая такая процедура превращалась для всех её участников в натуральную пытку. Поскольку внутривенные инъекции делали под кожу родничка, голову младенца приходилось крепко держать руками. Медсёстры потели от сочувствия и ответственности, а туго спелёнутая крошечная малышка слабенько и жалобно хрипела от страха и боли.
Но ничего не помогало. И замелькали больницы: Русаковская, Морозовская, Филатовская. На три дня домой, а потом опять Русаковская. И снова Морозовская. Разные врачи и разные диагнозы. К единому мнению медики так и не пришли. И девочка продолжала тяжело болеть. Но почему-то не умирала.
Родственники, изредка навещавшие роженицу, кричали в окна палат:
— Татьяна! Как там твоя эта-то? Жива ещё? Может, ей что-нибудь нужно?
Всё «эта», да «эта». Ведь имени так никто и не дал. Это же плод, разве плоду положено имя. Так бы и путешествовала малютка от врача к врачу по документам своей матери, если бы не её бабушка. В очередное свое посещение она подозвала санитарку, сунула ей в карман рубль и объяснила, что надо сказать. Та внимательно выслушала робкие рассуждения про невинную ангельскую душку, взяла авоську с передачей и отправилась в палату. Бросила продукты на кровать к Татьяне под бок и сердито сказала:
— Ты девку-то свою когда называть собираешься? Документы должны быть оформлены вовремя. Даже если помрет, и в бумагах, и на могиле нужно будет что-то написать. А то родственники твои, вон, волнуются, ходют и ходют.
Потом посмотрела на побледневшую Татьяну, всплеснула руками и добавила:
— Ой, какие мы все нежные! Верить надо в лучшее. Верь давай, и все образуется.
И ушла, с силой закрыв за собой дверь.
— Верь,.. верь, — повторила Татьяна как эхо.
Вот так Верка и стала Веркой. А от родного отца ей в наследство досталась звучная фамилия.
Прошло несколько месяцев. Мама с дочкой опять попали на стационарное лечение. В палату впорхнула молоденькая медичка со шприцем в руке и радостно воскликнула:
— Ой, это снова вы? Меня не было, прихожу, смотрю — фамилия знакомая. Значит, думаю, жива наша Безнадёжная! Смотри-ка, и головку держит! Ну что же, мамочка, готовимся?
Как только малютка увидела шприц, она вцепилась ручонками в мамин халат и вдруг отчётливо произнесла:
— Больно.
— Она заговорила! — удивилась Татьяна.
— Да, милая, вот и первое твоё слово, сказанное этому миру, — покачала головой медсестра, сжала губы и приказным тоном добавила: — Держим голову ребёнка, мамаша!
После года больничных мучений маленькая Верка совершенно неожиданно для всех пошла на поправку! И к двум годам стала немножко походить на обычного ребёнка — появились какие-то кудряшки, жизнеутверждающие ямочки и складочки.
Но к этому моменту в душе молодой матери что-то сломалось. Она не хотела замечать положительных изменений и разговаривала с дочерью так, как будто сидела на кладбищенской скамеечке, — сама спрашивала, сама же отвечала.
И как только девочку стало можно оставлять дома одну, с головой ушла в работу. На полторы ставки в хирургии. А после смены бегом бежала прибирать-готовить для родни знаменитого писателя. Она была готова работать и до упаду, лишь бы оттянуть момент возвращения домой, чтобы не видеть заискивающей, почти собачьей радости в глазах своей дочери, которую она начинала недолюбливать всё больше и больше.
Впрочем, в этой семье все тяжело работали. А «недетсадовскую» запирали дома, строго-настрого запрещая баловаться спичками. И девочка привыкла молчать и часами стоять на коленях на подоконнике, высунув кудрявую головку в форточку, ожидая чуть пораньше увидеть того, кто первым откроет входную дверь и выпустит малышку в песочный мир Безбожного переулка. Туда, где ходит трамвай, который умеет плющить гвозди и копейки, превращая их в крошечные мечи и щиты. Туда, где на заборе висит шкура убитого соседом медведя. Туда, где маленький палисадник, в котором можно долго сидеть в одиночестве, любуясь огромными цветами, похожими на золотые шары. И ждать жёлтую собаку Белку, которая придёт порычать на медвежью шкуру и угоститься мясной котлеткой из сковородки, стоящей на полу в тамбуре барака. Туда, где стоит новый дом, возле которого положили асфальт, как на настоящей дороге для автобусов. А из его окон иногда доносятся обрывки песни:
