Я отрицательно замотала головой и почти крикнула:
— Нет, я не хочу есть, спасибо!
Хозяйка дома криво усмехнулась:
— Брезгуешь?
Я промолчала.
Присев на уголок стула, на который мне было указано скрюченной рукой, я воткнулась взглядом в середину столешницы. Но меня хватило ненадолго, и я осмотрелась. Боже, лучше бы я этого не делала! Повсюду на стенах висели портреты мучеников, старательно изображающих счастье и радость.
Тем временем, старая карга налила себе тарелку супа из дымящегося чугунка стоящего на печке, и прошаркала к столу. Кряхтя и охая уселась, достала из кармана фартука кусок чёрного хлеба завёрнутого в тряпицу, зачерпнула большой ложкой из тарелки и с хлюпаньем втянула в себя блёклое варево.
«Гадость какая! Бородавка, вон, на носу. И чавкает!» — пронеслось в моей голове.
Но это было ещё не всё. Мне преподали урок, как можно без особого труда вызывать у собеседника рвотные позывы.
— Я там… — она сделала паузу, шумно проглотила пищу, рыгнула и подняла глаза кверху, показывая мне, где именно «там», — сказала, что ты ничего ещё не заплатила…
— Ну, правильно, правильно, — пробормотала я, осознавая себя полной идиоткой, бесхребетной и вялой как червяк.
— Теперь, ты нам должна … — пробулькала страшная старуха, — за всё заплатишь сполна. Мне. А я распоряжусь по своему усмотрению. Я же твоя…
По её подбородку потекла жижа.
— Пожалуйста, не надо, не надо, я знаю кто вы! — перебила её я, с трудом преодолевая спазмы в горле. — Можно, я не буду вас никак называть? И вы не называйте меня никак! Ну, пожалуйста-пожалуйста! — меня затрясло от страха, и всё это лепетание вырывалось из меня совершенно непроизвольно, как кудахтанье из курицы, которую несут за лапы на задний двор, чтобы зарубить.
Она вдруг расхохоталась, кривляясь и трясясь всем своим обрюзгшим телом:
— Боисся? Аха-ха! Бойся-бойся! Страх — это всегда весело! Страх — это хорошо! Я люблю, когда люди боятся! Они начинают делать ошибки! Возьми его, свой страх, возьми поскорее и прижми к груди, он только твой, смотри, не теряй!
Мне стало не по себе. Я вскочила с места и очертя голову рванула к выходу! В мозгах пульсировала всего одна мысль: «Бежать, как можно скорее и дальше!»
В спину мне нёсся её истерический хохот и выкрики:
— Беги, беги! От себя не убежишь! Ты же знаешь, кто я!
От полученного стресса я потеряла память.
* * *
Прошло много лет. Однажды, блуждая по городу в поисках работы, я наткнулась на объявление, в котором было написано следующее: «Требуется домработница с проживанием в загородном доме. Приветствуется умение обращаться со старинными вещами. Зарплата по итогам собеседования. Тамара».
Через несколько дней я уже приступила к своим обязанностям. Тамара была ужасной хозяйкой и ещё более ужасным человеком. Но ко мне она прониклась какой-то особенной любовью, граничащей с безумием. И если я отсутствовала рядом с нею более двадцати минут, её начинала бить лихорадка. Она вскакивала с места и с жалобными криками начинала разыскивать меня по всем закоулкам. Постоянно делиться своими мыслями именно со мной было для неё, казалось, жизненно необходимым. Это делало мою жизнь адом. Мне приходилось всё бросать, садиться рядом и делать вид, что я внимательно слушаю. В такие моменты я боялась сделать лишнее движение, чтобы не вызвать нового потока её слёз. Возможность заниматься делами появлялась лишь тогда, когда Тамара засыпала.
Совсем скоро её не стало. Скоротечный рак. Копаясь в бумагах, я с удивлением я узнала, что этот дом был переоформлен Тамарой на моё имя в первый же день моего пребывания в нем. Решив завести в усадьбе свои порядки, я принялась действовать. Для начала, надо было везде вытереть пыль и убрать паутину. Однако, снять со стен портреты бывшей хозяйки мне не удалось. Как только я протягивала к ним руки, картины начинали стонать, плакать и голосом Тамары рассказывать страшные вещи. Я повесила рядом с ними свои фотографии и махнула на всё рукой. А в первую же весну посадила возле восточной стены дома красивый плющ, который за несколько лет разросся и заполонил собою всё пространство, скрыв от посторонних глаз и окна, и двери.
У мышки Полины пропала мысль. Случайно открылась форточка, и белую ажурную идею выдуло ветром. А она была самая любимая. Полина очень расстроилась. И даже немного всплакнула. Но затем она достала из шкафчика ночной колпак, натянула его на пяльцы для вышивания и прикрепила всё это к длинной хворостине. Получился странный предмет, с которым мышка вышла на улицу, поднялась на Умную горку и сказала:
— Обруч, палка, колпачок — у меня в руках сачок! Буду мысли я ловить, чтобы веселее жить!
Хоп! — что-то попало в колпак и забарахталось. Полина заглянула внутрь и увидела чью-то лохматую чёрную думку, которая махала лапами и ворчала:
— Бука-бяка, забияка!
— Ну, уж нет! Никаких «бук-бяк» я не допущу! Это не культурно! — Полина достала вредину из сачка, прижала к себе и стала гладить её по голове, лаково приговаривая:
