Всю жизнь у меня были утренние обязанности, а после того как папы не стало, их еще и прибавилось. Прежде чем одеться, сложить обед в старую жестяную коробку из-под папирос и пойти в школу, я должна была много чего успеть. Мы с мамой развешивали выстиранное белье, таскали наверх уголь со двора, пекли хлеб на весь день. Иногда случалось выполнять странную работу, чтобы добыть лишних денег, и мы успевали это делать либо рано утром, до рассвета, либо поздно вечером, перед сном. Меньше всего мне нравилось изготавливать бумажные цветы. Осенью они пользовались спросом в Нью-Йорке, и эту работу можно было проделывать за нашим кухонным столом. Вместе мы навертели почти полторы тысячи цветов, чтобы выручить за них целых восемьдесят центов, и пальцы у меня так саднило, что в школе я еле писала.
Я знала: мама совсем не рада, что мне приходится работать. Она считала, что для меня важнее всего получить образование. И строго говоря, закон запрещает работать детям. Но почти все наши знакомые искали подработки на улице, чтобы помочь своим семьям добывать деньги на пропитание.
Из-за такого образа жизни я привыкла вставать ни свет ни заря. Поэтому, когда я просыпаюсь утром почти в десять и никто не приходит меня будить, я в недоумении. Наскоро одевшись и толком не причесавшись, я иду к двери — наверняка ведь кто-нибудь ждет, когда я приступлю к делам? — и едва не спотыкаюсь о поднос с завтраком, стоящий у порога.
На подносе накрытая крышкой, еще горячая овсяная каша, немного нарезанных фруктов и стакан молока.
Некоторое время я мешкаю, стоя в дверях и гадая, для меня ли эта еда. Но поскольку других вариантов нет, я забираю поднос в комнату и ем за письменным столом. Завтрак вкусный, а вот молоко нет — у него какой-то необычный привкус.
Закончив, я несу поднос вниз. При свете дня дом кажется немного другим — он будто еще больше, но не такой пугающий. Почти во всех комнатах плотные портьеры открыты, и из-за выпавшего на улице снега свет словно ярче. В главном холле ни души, поэтому я иду по коридору в столовую. Там тоже никого, и я прохожу через дверь, ведущую в кухню, и мою свою посуду в большой белой раковине.
После я осматриваюсь. Присутствие Гретхен видно повсюду: от чашки с чаем еще идет пар, влажное кухонное полотенце лежит сложенное на столе. Я медленно поворачиваюсь вокруг себя, разглядывая высокие деревянные шкафчики и супницы с ручной росписью. На полках вдоль стены стоят баночки с сушеными травами. У окна возвышается громоздкая чугунная печь, рядом деревянный холодильный шкаф. Я подхожу к нему и, открыв дверцу, глазею на свежие сливки, мясо и рыбу. Заглянув в левый верхний шкафчик, нахожу там громадную глыбу льда. Поскольку у нас дома не было холодильника, летом мы покупали только то, что можно съесть за день. Зимой мы хранили продукты на пожарной лестнице, но они часто замерзали, а бутылки с молоком иногда взрывались — будто из пушки стреляют.
— Занять позиции! — кричал в таких случаях папа, в притворной панике ныряя под стол. — Захватчики идут на абордаж с правого борта!
Если я стояла как истукан, напуганная громким звуком, папа выкрикивал:
— Эсси, собери всю волю в кулак! Мы должны защищать наше судно! Ну, кроме рагу, которое твоя мама приготовила. Мясо перетушено и совсем не сочное. Отдадим его псам.
В ответ мама с воплем бросалась на папу, а он хватал стоявшую возле стены метлу и принимался размахивать ею перед мамой, как мечом.
— Фанни Кэмпбелл — самая безжалостная на свете пиратка! Назад, Фанни, назад, я кому говорю!
К этому моменту у меня уже проходил весь страх. Я знай фыркала от смеха и думала про себя, что даже в штопаной-перештопанной одежде, которая была ему велика, папа выглядел великолепно — как герой одной из его любимых сказок.
Папа был романтиком, он обожал приключенческие истории, от которых захватывает дух и сердце пускается в пляс. К сожалению, у нас была одна-единственная книга — ирландский песенный сборник, перешедший по наследству от моих бабушки с дедушкой, но читать ноты мы не умели. Иногда папин начальник одалживал ему романы. Папа читал медленно, гораздо медленнее меня, и часто просил помочь разобрать длинные слова, но не сдавался и продолжал. Когда в 1905 году в Бронксе, всего в двух кварталах от моей школы, открылась первая библиотека, папа стал одним из самых преданных ее посетителей.
Мысли о папе напоминают мне, что я хочу кое-что увидеть. Встав на цыпочки, я пытаюсь выглянуть в окно. А это, в свою очередь, напоминает мне о прошедшей ночи — о приглушенных сердитых голосах, снегопаде и угрожающем взгляде доктора Блэкрика. Я поспешно пячусь, подавляя желание передернуться. Впрочем, окно все равно очень высокое и к тому же не выходит на южную сторону, где можно увидеть другие маленькие острова Ист-Ривер.
