С тем же успехом эти бумажки могли быть написаны на немецком — уйма непонятных слов. Вздохнув, я начинаю разглядывать их помедленнее и искать то, что покажется мне важным. Это весьма утомительное занятие, и хоть у отчима каллиграфический почерк, по большей части я просто не понимаю всякие сложные медицинские термины. На мгновение мне становится грустно — я представляю, как расстроился бы из-за этого папа: ему было сложно читать даже самые простые детские книжки. Я помню, как пыталась помочь ему с чтением романов, которые он взял из библиотеки. Иногда он брал истории о призраках или о чем-то другом, что мне не нравилось, но я не возражала. У него была такая сильная тяга к знаниям, а рядом с ним я всегда чувствовала себя в безопасности.
Со второго этажа снова доносится шум. И на этот раз похоже, что кто-то идет по коридору. Я опять замираю, прислушиваюсь, но становится тихо. Убеждаю себя, что это просто звуки старого дома, как говорила фрейлейн Гретхен, и стараюсь не думать о девочке в мокром платье, о бесплотных голосах или о парящем в воздухе колокольчике.
Под стопкой документов я нахожу пухлую кожаную папку, перевязанную тесьмой. На обложке значится: «Сведения о работниках». Бумаги внутри лежат вперемешку. Тут и заявления о найме, и записи с собеседований, и увольнительные — в общем, вся информация о каждом, кто работает или работал на острове Норт-Бразер. Есть даже фотокарточки разных важных людей, например предыдущих главных врачей Риверсайда. Судя по всему, последний из них ушел с должности в 1903 году, и до сентября 1904-го ее никто не занимал. Пока не появился мой отчим. Здесь содержится несколько скупых подробностей о нем: например, как называется город в Германии, где он родился, и в каком университете он учился. Я делаю мысленные пометки.
После страниц с данными о врачах больницы начинаются бесчисленные досье медсестер и другого персонала. Я хмурюсь. Очень уж много людей покинули Риверсайд. И непохоже, что их уход связан с увольнением.
«Супруг требует возвращения жены домой», — написано в одном документе.
«По причине болезни», — сказано в другом, и у меня екает сердце.
Часто встречается слово «депрессия». Я знаю, что это заболевание, но не уверена, какого рода.
Я принимаюсь листать быстрее и вскоре дохожу до разделительного листа. На нем пометка «Без увольнения».
Я недоуменно смотрю на эти слова: неужели я нашла, что искала? Склонившись над папкой, начинаю изучать сведения. Дата заступления на должность этой медсестры — полгода назад. Дата окончания работы — прямо перед нашим с мамой приездом сюда. Ниже на странице есть более подробное описание последнего рабочего дня медсестры. Писал отчим — это его почерк.
«Комната в сестринском корпусе найдена пустой. Оставлены некоторые личные вещи. Отправим с паромом, если ее обнаружат».
У меня открывается рот. Это же одна из пропавших медсестер! Переворачиваю страницу и нахожу сведения о другой женщине, которая исчезла за несколько недель до первой.
«Соседка по комнате говорит, что она уехала на утреннем пароме», — опять рука доктора Блэкрика.
На следующей странице то же самое — сведения о третьей медсестре, пропавшей несколько месяцев назад. Ну всё, дело сделано, можно уходить. В конце концов, меня интересовали только эти три женщины. Но я машинально переворачиваю еще одну страницу.
«Ушла без заявления на увольнение», — написано в документе. Четвертая медсестра. Год назад.
Листаю дальше. Еще одна. Листаю. Еще одна.
Листаю, листаю, листаю, листаю. Пальцы проворно переворачивают страницы, глаза широко распахнуты. Записи всё продолжаются и продолжаются. Целый раздел о людях, пропавших на острове Норт-Бразер!
Но что-то не так. Кое-что не сходится.
Я прекращаю листать. Документы в этом разделе разложены по годам, страница, на которой я остановилась, датирована 1902 годом, а дальше еще целая стопка листов и пропавших, наверное, несколько десятков.
Меня снова отвлекает шум. На этот раз звук ни с чем не спутать — шаги. И теперь они доносятся с лестницы.
Я закрываю папку и завязываю тесьму. Быстро наваливаю остальные документы сверху и кладу всё на место, но тут стопка бумаг соскальзывает с папки, и листы разлетаются во все стороны по полу. Я лихорадочно собираю их. Слышится знакомый скрип ступеней — значит, тот, кто сюда идет, уже на полпути.
Я сгребаю рассыпавшиеся листы, сердце у меня бешено скачет, и, положив их поверх стопки, я заползаю под стол и замираю. Дышу прерывисто. Секунды тянутся мучительно медленно.
Шаги стихают перед дверью в кабинет. И тут раздается скрежет, как будто когти царапают дерево, и жуткий вопль:
— Мя-я-я-аааа-оооо-уууу!
Я резко выдыхаю, внутри нарастает раздражение.
— Царапка, зараза ты этакий! — Я выбираюсь из-под стола.
Вдруг входная дверь дома открывается.
Я зажимаю себе рот обеими ладонями.
— А ну прекрати! Нельзя, Царапка! Ты испортишь дверь! — слышится сердитый шепот доктор Блэкрика. Судя по звукам, он отгоняет кота от двери и произносит на немецком что-то похожее на ругательство. — Чего ты лезешь в кабинет?
Я слышу, как отчим берется за дверную ручку.
