— Ну же, Беатрис! — выкрикиваю я. — Давай уже рассказывай! Сколько можно!
Я фыркаю от раздражения и, плюхнувшись на край кровати, переворачиваю страницу. И хорошо, что послушала подругу: я едва не теряю сознание второй раз за сутки.
Голова идет кругом. Я едва дышу. Не могу дочитать конец письма. Это уже слишком.
Теперь-то все встало на свои места.
Вечером доктор Блэкрик отправляет ко мне в комнату маму с лекарством и ключом, чтобы запереть дверь на ночь. Я закатываю форменную истерику с криками и мольбами.
— А вдруг начнется пожар? — воплю я.
— Не будет никакого пожара, — отвечает мама.
— А вдруг электрические лампочки выпустят газ, и я задохнусь?
Мама закатывает глаза.
— В таком случае ты задохнешься, даже если дверь будет не заперта.
После этих слов я принимаюсь хлюпать еще сильнее.
— Я пошутила, Эсси! — восклицает мама, не справляясь с задачей успокоить меня. — Боже, сегодня ты воспринимаешь всё слишком остро. Тебе полегчает, если я скажу, что Алвин уже распорядился установить пожарную лестницу к твоему окну?
Всхлипнув, я медленно поднимаю голову и киваю, думая о папе и о том, как будет здорово иметь собственную пожарную лестницу. Но потом я вдруг понимаю, что со стороны отчима это странный поступок. С помощью этой лестницы мне будет проще следить за ним во время его ночных прогулок. Зачем ему давать мне такую возможность?
— И когда ее поставят? — спрашиваю я, вытирая нос платком.
— Ты ведь знаешь, как тут на острове всё медленно делается, — прямо отвечает мама. — Думаю, это займет неделю или две.
Теперь понятно. Пожарную лестницу не поставят. Либо меня устранят задолго до этого.
— А вдруг я буду нужна тебе ночью, а я не смогу к тебе прийти? — предпринимаю я новую попытку, чтобы убедить маму. — И что, если вместе со мной взаперти окажется нечто жуткое, а я не смогу отсюда выбраться?
— Нечто жуткое? Что, например? — спрашивает мама, и на несколько мгновений на ее лице проявляется искреннее беспокойство. Я хочу повторить историю о девочке в мокром платье, хочу рассказать о докторе Франкенштейне и его чудовище, но, если разговор превратится в очередной спор, скорее всего, мама просто уйдет и оставит меня здесь одну. А она и так уже уступила злодейским планам отчима сегодня утром.
— Крыса, или тарантул, или Царапка, — говорю я. — Любой из них может сделать мне больно.
— На острове нет крыс и тарантулов, — со вздохом отвечает мама. — И я думала, ты поладила с Царапкой. Фрейлейн Гретхен говорит, что постоянно видит вас вместе.
Я хмурюсь.
— Ничего я с ним не поладила. Он просто таскается за мной повсюду. — Но поразмыслив над этим пару секунд, я чувствую вину. — Ну, наверное, я не против его общества. Уродливый старый кот лучше, чем совсем никого. И он не злой. — Я вспоминаю, как Царапка чуть не выдал меня во время моего расследования, и бурчу себе под нос: — Только очень нахальный.
Мама тепло улыбается.
— Я рада, что вы подружились. Знаешь, это был кот дочки Алвина. Когда он переезжал на Норт-Бразер, не смог бросить бедное животное. Кэтрин его просто обожала. Славно, что ты не отталкиваешь его. — Мама умолкает, затем добавляет: — Возможно, ты и Алвину дашь шанс? Например, извинишься за свое поведение в последние несколько дней?
Разумеется, она имеет в виду, что я толком не разговаривала с отчимом с того дня, как мы ездили по острову. Даже если он обращается ко мне, я отвечаю как можно более односложно. У меня перед глазами так и стоит сцена, как он расспрашивает плачущую медсестру в заляпанной кровью униформе, а еще вспоминается безжизненно свесившаяся с носилок, покрытая волдырями рука и испуганная девочка-призрак — судя по всему, его дочь, Кэтрин.
Но сегодня я не хочу говорить о докторе Блэкрике, а разговаривать с ним — тем более, особенно теперь, когда весь этот ужас происходит по его вине.
Я меняю тему и спрашиваю, вкладывая в голос все отчаяние:
— Но, мам, а вдруг мне посреди ночи приспичит в туалет?
