Я чувствую, как они ползут от кончиков пальцев вверх по ногам словно множество сороконожек. Затем щекочут мне спину, грудь, шею. Не удивлюсь, если волосы на голове встанут дыбом — как волоски на руках.
Мне кажется, что проходит целая вечность, прежде чем мне удается пошевелить конечностями. Двигаясь очень медленно, я наклоняюсь к прикроватному столику и открываю маленький ящичек. Достаю оттуда спички и зажигаю одну. Комнату озаряет оранжевый свет. Я замечаю, как что-то метнулось и скрылось в тени. Трясущейся рукой подношу горящую спичку к свече и оказываюсь в спасительном круге света.
Переставляя ноги по одной, я выхожу из лужи и смотрю на пол. Мне стоит огромных усилий снова не оцепенеть от страха.
Я наступила прямо на мокрые следы с моим размером стопы.
Следы эти ведут от лужи к двери, а оттуда — в коридор. Подняв свечу повыше, я вижу, что в коридоре следы тянутся влево и заворачивают за угол.
Меня трясет, но я заставляю себя сдвинуться с места. Прохожу по комнате. Собравшись с духом, ступаю в коридор. Свеча дрожит у меня в руке, я прослеживаю взглядом вереницу мокрых следов, которые мерцают в пляшущем свете. Цепочка обрывается перед дверью на чердак. Рядом с дверью, будто древняя горгулья у ворот замка, сидит Царапка. Его черный мех поблескивает в тусклом свете. Желтые глаза сверкают. Ободранный тощий хвост подергивается туда-сюда, а затем, не сводя с меня взгляда, кот просовывает лапу под дверь и тянет ее на себя.
Дверь со скрипом открывается.
Сквозь темную щель я вижу половину лица девочки.
Кэтрин.
Ее глаз моргает. Она вскидывает голову. Кожа у нее такая бледная, будто полностью обескровлена. К щекам липнут мокрые пряди волос, с которых на пол капает вода. Ее лицо исчезает, но через секунду появляется палец — всего один. Я не уверена, что он крепится к руке.
Девочка манит меня за собой, затем пропадает.
Сердце глухо бухает в груди. Раскаленный воск с подсвечника капает мне на руку, стекая по бледному пятнышку ожога от папиного пролитого кофе. Но я едва замечаю, что руку жжет.
— Мр-р-рмя-я-ау-у-у! — Хрипло мяукнув, Царапка проскальзывает за приоткрытую дверь.
Я не всегда была
Да, я боюсь. Мне так страшно, что меня бьет дрожь. Но в моих силах сделать выбор идти вперед — открыть красную дверь полностью. И я его сделаю. Потому что Норт-Бразер научил меня кое-чему важному.
Пока я стою одна в темноте посреди ночи, а мертвая девочка манит меня за собой на чердак, я вдруг понимаю, что она не пыталась меня напугать. Она просто хотела что-то мне показать. И как бы ни было страшно столкнуться с тем, что ждет меня на чердаке, я должна туда пойти. Если не поднимусь по лестнице, я до конца жизни буду бояться того, что даже не видела. Я до конца жизни буду принимать решения, заранее представляя худший исход вместо реального.
Я открываю красную дверь и ступаю во мрак.
Потому что я наконец поняла, что́ имел в виду папа много лет назад, когда мы сидели на пожарной лестнице и смотрели, как на фоне ночного неба светятся небоскребы, которые он помогал строить.
— Ты такой смелый, — сказала я, думая лишь о том, на какую верхотуру он поднимался.
— Что ты, солнышко, всякий раз, когда я туда забираюсь, я до жути боюсь упасть.
Только сейчас я понимаю смысл его слов.
Только сейчас я понимаю, что страх придает смелости.
Я медленно поднимаюсь по лестнице. По всему видно, что, кроме кота, никто не залезал на чердак уже много лет. Деревянные перила густо оплетены паутиной. С покатого потолка тоже свисает паутина и цепляется за волосы. Я стараюсь отодвигаться от невесомых нитей, но все равно чувствую, как они липнут к коже. Меня передергивает, когда я представляю, как пауки плетут свои сети у меня за ушами и заползают под ночную сорочку. Я вдруг с хрустом на что-то наступаю и, приподняв ногу, подношу свечку к стопе: она испачкана какой-то липкой коричневой слизью. От ужаса и отвращения меня пробирает дрожь, и я едва не бросаюсь обратно к себе в комнату.
Но тут краем глаза я замечаю движение и поднимаю голову как раз в ту секунду, когда полупрозрачное платье девочки-призрака исчезает за высокой башней составленных одна на другую шляпных коробок.
Собравшись с духом, я вытираю стопу о край ступеньки и продолжаю подниматься, внимательнее глядя себе под ноги. И вот я на чердаке: сперва выставляю вперед руку с подсвечником и освещаю край неровного пола, затем осторожно забираюсь туда сама. Здесь пахнет затхлостью, и всё пространство чердака доверху заставлено ящиками, сундуками и старым лабораторным оборудованием. Всё вокруг покрыто толстым слоем пыли, поэтому тут и там, на поломанной мебели и стопках пожелтелых от времени книг, четко видны следы кошачьих лап. Как Царапке удавалось сюда проникнуть? Может, его впускала Кэтрин? В это легко поверить: раз уж она отперла мою дверь, значит, могла и кота впускать на чердак.
