До папиной смерти я, возможно, была просто трусишкой. Наверное, я навсегда такой и останусь. Мне не по душе внезапные громкие звуки. Я терпеть не могу, когда меня застигают врасплох, неожиданно подкравшись сзади. Я всячески стараюсь держаться подальше от опасных предметов. Если свеча погасла, зачем подвергать себя риску споткнуться и упасть в темной комнате? Лучше вернуться и зажечь свечу заново.
Когда мы с родителями поехали на Кони-Айленд на мое шестилетие, я не купалась в океане и отказалась кататься на страшных горках в луна-парке. Но мне было достаточно просто смотреть, как веселятся родители. Стоило убедиться, что они целы и невредимы, и я расслабилась и смеялась от души. Если бы я поехала на Кони-Айленд сейчас — а воспоминание об этой поездке одно из моих самых любимых, — я бы все время беспокоилась и жалела, что не осталась дома.
До папиной смерти я, возможно, была трусишкой, но я не была
Я лежу в своей комнате, вокруг темно, дверь заперта, дышу быстро и прерывисто. Из-за всей суматохи мама оставила меня без ритуала перед сном: не подоткнула мне одеяло, не задернула шторы, чтобы в комнату не светил маяк. Обычно она дожидается, когда я почти засну, а потом сама запирает дверь. Мама очень тихо поворачивает ключ в замке, чтобы не напугать меня. Сегодня же я услышала из-за двери топот, и по тяжелым шагам поняла, что это отчим; его как будто не волновало, что я его слышу. Он с лязгом вставил ключ в замок, запер его, затем несколько раз подергал за ручку, и с каждым рывком я вздрагивала.
Теперь я одна, дрожу от страха и не могу уснуть. Они забыли дать мне на ночь микстуру. Поначалу я испытываю облегчение, но вскоре понимаю, что это заблуждение. Голова идет кругом. В разуме один за другим всплывают всё новые и новые вопросы, и им нет конца. Дальше меня захлестывает потоком самых болезненных воспоминаний, самых горьких мыслей.
И я начинаю сомневаться во всем.
Что, если доктор Блэкрик никакой не злодей? Что, если он без памяти любил своих жену и дочь, а я обвинила его в чудовищном поступке? Что, если он и правда хотел подружиться со мной? Что, если я разбила ему сердце? Что, если теперь он выгонит нас из своего дома и вообще с острова?
Хочу ли я все еще этого? Хочу ли я все еще вернуться в Мотт-Хейвен?
С тех пор как я приехала на Норт-Бразер, я только и делала, что вспоминала всё хорошее о прежнем доме: моих друзей, нашу квартиру, знакомые запахи и звуки, привычный уклад жизни. Но вдали от дома я вижу и его недостатки. Я привыкла к электричеству, хоть и до сих пор не притрагиваюсь к выключателям. Уборная в доме тоже оказалась удобной, а не страшной. В кухне всегда есть свежие продукты. В комнатах всегда тепло. В Мотт-Хейвене я постоянно ходила в истрепанных грязных платьях. И так часто штопала свои чулки, что на них живого места не осталось. В стенах дома шныряли крысы, постель кишела вшами, а в соседней комнате часто селились разные квартиросъемщики, от которых можно было ожидать чего угодно.
Я думаю о фрейлейн Гретхен — как сильно буду скучать по ней, если уеду отсюда. Думаю о прогулках вдоль берега — их мне тоже будет не хватать. Думаю о маме — какой счастливой она выглядела в последнее время: усталой, да, но всегда с улыбкой на лице. К тому же у нее здесь есть любимое дело. К тому же у нее, кроме меня, есть тот, кто ее любит. Что бы там ни говорили о моем отчиме, я больше не могу отрицать, что это не так. Он правда любит ее, и очень сильно.
Неужели я уничтожила наш шанс на счастливую жизнь?
Если бы я была хоть чуть-чуть посмелее, если бы не видела тени за каждым углом, может, этого получилось бы избежать?
Луч маяка поворачивается и заливает светом комнату. Я зажмуриваюсь, но от яркости веки изнутри как будто краснеют. Я слышу, как со звонким лязгом отпирается замок.
Я тут же сажусь в постели, но свет гаснет. Мама, это пришла мама. Она тоже не может уснуть. Она же так сильно расстроилась. Наверное, ей уже лучше — и хватит сил, чтобы отругать меня. Пожалуй, мне стоит извиниться, и, если я буду убедительной и честной, возможно, получится всё исправить.
Ручка поворачивается, и дверь со скрипом приоткрывается — мама заглядывает в комнату.
— Мам? — шепотом зову я ее. Разум отчаянно цепляется за мысль, что мы сумеем обрести счастье, что я не разрушила всё окончательно и бесповоротно.
Комнату снова заливает свет.
Дверь настежь открыта. На пороге никого. И тут из коридора доносится…
Звенит рядом с красной дверью.
Я быстро смотрю на книжный стеллаж. Серебряного колокольчика нет на полке. Затаив дыхание, я прислушиваюсь. Луч света от маяка дважды падает на мою кровать, прежде чем я наконец решаюсь откинуть одеяло и встать.
Мои босые ступни оказываются в ледяной луже.
Вместо того чтобы закричать, отпрыгнуть в сторону или рухнуть на пол — всё это успевает прийти мне в голову в один миг, когда сердце замирает от страха, — я просто застываю на месте. Кожа покрывается мурашками.
