Я откладываю письмо и подношу колокольчик к свету. Он отполирован и блестит на солнце. Я думаю обо всем хорошем, что помню о папе, думаю о том, как сильно люблю его.
Я немного мешкаю. Затем делаю глубокий вдох и… звоню в колокольчик.
Вот забавно: мне совсем не страшно.
Беатрис в палате № 304. День близится к вечеру. Мы с мамой идем по коридору больницы, она держит меня за руку. У нас обеих на лицах маски, на ногах резиновые калоши, а поверх одежды — защитные костюмы. Моя подруга все еще заразна, но, поскольку я переболела ветрянкой в раннем детстве, мама не волнуется. Впрочем, на всякий случай мне все равно нельзя обнимать или целовать Беатрис. Грустно, но я понимаю. И когда вхожу в маленькую палату, я так рада видеть подругу, что меня больше ничего не волнует.
— Эсси! — выкрикивает Беатрис, удивленно вытаращивая глаза. — Ты пришла! Поверить не могу! Пришла!
Я срываюсь с места, но останавливаюсь и оглядываюсь на маму. Она кивает, и я прохожу еще на пару шагов вперед, но не дальше. Лицо, шея, руки и ладони — практически все видимые части тела Беатрис — покрыты красными волдырями, несколько из которых уже зарубцевались. Подруга так и порывается их почесать, но, опасливо покосившись на маму, убирает руки.
— Жуть, правда? — спрашивает Беатрис, показывая на свое тело. — Тебе не страшно?
— Немного, — честно признаюсь я и улыбаюсь. — Хотя я рада, что болеешь ты, а не я. Чешутся они ужасно.
— Не то слово! — жалобно восклицает Беатрис. — А твоя мама грозилась забинтовать мне руки, если не перестану чесаться. Еще она заставила меня принять ванну из овсянки. Представляешь?! И сказала, что есть ее нельзя. Ну не бред ли?
Мама закатывает глаза.
— Ладно, оставлю вас ненадолго вдвоем. Но не смей чесаться, Беатрис. Иначе останутся шрамы.
— Да мне дела до этого нет, — возражает Беатрис.
Я взглядываю на маму.
— Она правду говорит. Ей нет дела шрамов.
— Не чесаться, — грозно повторяет мама и, вздохнув, выходит из комнаты.
Беатрис тут же принимается яростно скрести кожу ногтями.
— Господи помилуй, Эсси! Хуже не придумаешь!
— Это лучше, чем оспа, — говорю я сурово. — Я думала, ты умрешь.
Беатрис прекращает чесаться и ухмыляется.
— Ну конечно, как же иначе. — Затем лицо у нее делается серьезным. — Так, давай скорее введи меня в курс дела, пока не вернулась твоя мама. Что еще ты узнала о своем отчиме? Он вчера меня навещал. Делал какие-то записи. Я понимаю, почему ты так его боишься. Он выглядит зловеще. А уж этот немецкий акцент!
