Когда я сообщила об этом Густаву и нашим общим друзьям, они были опечалены, но согласились со мной. Совсем по-иному реагировали мои друзья – политэмигранты из Латвии. Они заявили, что это безумие, я сразу же попаду в тюрьму, как только приеду в Латвию, что латышское консульство в Париже хорошо осведомлено о каждом гражданине Латвии, проживающем здесь, в том числе и обо мне и моих связях с ними.
В конце концов я согласилась с их доводами, тем более, что мне уже трудно было расстаться с Густавом, к которому я прониклась более сильными чувствами, чем простая дружба.
Густав же, узнав о том, что я все же останусь в Париже, был счастлив и не скрывал этого. Таким образом, в начале 1939 года определились наши отношения, и мы сблизились.
Нас связывало глубокое чувство беззаветной любви, не обусловленное никакими временными соображениями и поэтому пронесенное нами через все препятствия и многолетнюю разлуку, о чем расскажу подробнее ниже. Густав был не только моим первым мужем, разбудившим во мне женщину, но также необыкновенно чутким другом, с которым мне было легко и просто в любых, даже очень тяжелых обстоятельствах.
Поскольку я уже успела отказаться от своей комнаты на улице Дез Эколь, мне пришлось переселиться в другую недорогую гостиницу, на улице Ласепед, рядом с Ботаническим садом, в том же Латинском квартале. Густав теперь навещал меня очень часто.
Однажды он предложил мне вместе с ним поехать к знакомой ему немецкой женщине, лежавшей в клинике недалеко от моей гостиницы. Это была Марта Берг-Андре, жена Эдгара Андре, казненного в Гамбурге сразу же после прихода Гитлера к власти. После гибели мужа она эмигрировала из Германии и посвятила свою жизнь борьбе с фашизмом. Она выступала во многих странах с рассказом о том, что происходило в Германии, где уже в 1933 году начали появляться концлагеря с тысячами узников, среди них были лидер коммунистов Эрнст Тельман, писатели Карл фон Оссиецки и Эрих Мюзам, и многие другие выдающиеся деятели донацистской Германии.
Еще до оккупации Австрии и Чехословакии Марта Берг-Андре предупреждала в своих выступлениях о той опасности, которая грозила Европе со стороны гитлеровской Германии, запускавшей свою военную промышленность уже полным ходом и готовившейся к новой войне.
Мне очень понравилась эта тихая и вместе с тем столь отважная женщина, и я еще не раз беседовала с ней, когда она бывала в Париже.
Густав познакомил меня также со своими французскими друзьями, с которыми подружилась и я. Мари-Луиза и Гэби (Габриэль) были примерно того же возраста, что и Густав. У них было двое детей, живших в деревне, у родителей Гэби. Это была простая рабочая семья, которая жила в тесной полутемной квартире на улице Фобур дю Тампл, близ площади Республики. На этой улице было множество маленьких магазинов, и в домах жили мелкие торговцы, продавцы, служащие, рабочие.
Мари-Луиза, типичная француженка, была полна шарма. Невысокая, изящная, живая и темпераментная, она всегда была готова принять участие во всяких мероприятиях, митингах и демонстрациях. Как многие француженки, она обладала превосходным вкусом, и самые простые вещи казались на ней элегантными. Ее муж, Гэби, высокий, с простым, открытым лицом и сильными, мускулистыми руками, привыкшими к тяжелому труду, обожал свою жену и помогал ей во всем. Он также охотно приходил на помощь своим друзьям и товарищам.
Мы часто бывали у них по воскресеньям, и благодаря им познакомились с жизнью и мыслями рядовых французов.
В первый же раз, когда они пригласили меня с Густавом к ним на обед, со мной случилась смешная история. До этого я еще никогда не обедала у французов, традиционно пьющих во время обеда красное столовое вино. Мы обедали, они мне подливали вино, а к концу обеда я не смогла встать из-за стола, коленки подкашивались! Смеху-то было… Благодаря общению с Мари-Луизой и Гэби я уже стала гораздо лучше разговаривать по-французски, что было весьма важно для поисков работы.
Тогда же, в первой половине 1939 года, мы лучше узнали Париж Больших бульваров, от площади Республики до Оперы, где парижане еще любили проводить свободное время, где можно было с чашечкой кофе часами сидеть и беседовать за столиком на бульваре, наблюдая за прохожими и уличными сценками, где еще не было кричащих реклам и неоновых огней, а также толп туристов…
С Густавом я побывала в «Чреве Парижа», Ле Аль, который находился в самом центре города. Вся деятельность этого огромного оптового рынка проходила ночью, когда на больших телегах с резиновыми колесами сюда свозили горы овощей и всякой снеди. Это был феерический спектакль с приглушенными голосами, ведь рядом спал трудовой народ Парижа.
