Весной стало ясно, что я беременна. Густав подыскал нам маленькую квартиру на улице Пиреней, на шестом этаже большого дома с лифтом. Здесь, на севере Парижа, в 19-м веке еще были поля, а когда мы там поселились, по улице Пиреней еще гнал свое стадо овец пастух, свирелью давая знать хозяйкам о своем появлении и поджидая, пока они спустятся на улицу за овечьим сыром.
Недалеко от улицы Пиреней находится прекрасный большой парк Бют-Шомон, с озером, островком, мостиком, скалами и водопадом. Мы любили гулять среди этой полудикой природы и совершали длинные прогулки к старому кладбищу Пер-Лашез на востоке Парижа. Там похоронены многие великие писатели, композиторы, художники: Мольер, Лафонтен, Бомарше, Бальзак, Шопен, Делакруа, Модильяни… Здесь находится Стена Коммунаров, у которой были расстреляны 147 участников Парижской Коммуны – восстания парижан в 1871 году.
Мы не спеша любовались замечательными памятниками старого кладбища. Времени у нас было много – лето, город опустел, работы было мало. Отсутствие денег мы компенсировали интересными прогулками: на Монмартр, где обосновались художники, и по другим местам прекрасного Парижа. Это отвлекало нас также от тревожных мыслей о будущем, над которым тучи сгущались вес сильнее. Но пока еще большой поддержкой для нас была столовая немецких политэмигрантов, где мы могли обедать вдвоем.
Еще в мае в газетах появилось сообщение о пакте между Гитлером и Муссолини, что предвещало новые осложнения обстановки в Европе, а 23 августа был заключен Германо-советский пакт, ошеломивший буквально всех. Густав и его товарищи были в полном замешательстве – произошло немыслимое. Даже французские коммунисты, слепо верившие в Советский Союз, были в растерянности и не могли объяснить ни себе, ни другим причины соглашения между Сталиным и Гитлером, которое нанесло коммунистической партии Франции жестокий удар. Многие интеллигенты немедленно отказались от дальнейшего членства в КПФ.
1 сентября 1939 года, через неделю после заключения Германо-советского пакта, гитлеровские войска вторглись в Польшу, а 3 сентября Франция и Великобритания объявили войну Германии. Началась «Странная война», которая продлится до мая 1940 года, когда Гитлер начнет молниеносное наступление на Западную Европу.
Пока что правительство Даладье начало наступление на антифашистские силы в собственной стране. Тысячи беженцев из гитлеровской Германии и все немецкие интербригадцы были отправлены во французские концлагеря, в том числе Густав и его товарищи.
События развивались так стремительно, что мы не успевали опомниться, но Густав все же сумел договориться с одной еврейской семьей о том, чтобы мне помогли, когда настанет пора родов, и устроили меня в хороший госпиталь. К сожалению, я почти ничего не знаю об этой семье и ее участи во время немецкой оккупации. Помню лишь, что это была еще молодая, очень интеллигентная пара, по-видимому связанная с врачебным миром. Жена была просто красавицей.
Гэби, муж нашей приятельницы Мари-Луизы, был мобилизован в армию, и я каждое воскресенье проводила у нее. Мы старались поддерживать друг друга морально, времена настали тяжелые. Я уже была на восьмом месяце беременности. С питанием было плохо – цены быстро росли, а денег не было. Когда настало время родов, упомянутая семья привезла мне все необходимое для младенца и отвезла меня в Гарш, за пределы Парижа, где был хороший госпиталь. 27 октября, после очень тяжелых родов, появился на свет мой первый сын, названный нами Эдгаром, в память Эдгара Андре, человека и батальона.
Густав очень переживал за меня и часто посылал мне весточки из концлагеря. Под давлением французской общественности, в конце 1939 года правительство было вынуждено выпустить на волю раненых интербригадцев, и Густав вернулся домой.
Мари-Луиза отправилась на Рождество и Новый год к своим детям в деревню, а мы с Густавом решили встретить новый, 1940-й год вместе с нашим товарищем, уже упомянутым тяжело раненым австрийцем Иоганном, в его маленькой комнате. Я никогда не забуду этой печальной новогодней ночи, проведенной в разговорах с Иоганном, рядом с которым на кровати безмятежно спал наш младенец. Положение Иоганна было трагическим, ведь он был полупарализован, а мы догадывались, куда вела политика правительства Даладье.
Не знаю, как бы мы прожили с нашим младенцем эту тяжелую зиму, если бы не пособие от еврейской организации, которого для меня добилась та же семья, помогавшая мне во время родов. Столовую немецких политэмигрантов закрыли, работы почти не было. Но мы по-прежнему проводили каждое воскресенье вместе с Мари-Луизой, получавшей продукты из деревни.
