В первых числах мая из Монморанси приехал Лео. Он уже был знаком с Густавом, с которым он встретился летом 1939 года, когда мы все вместе провели прекрасный день в большом лесном парке. Они очень хорошо понимали друг друга. Теперь же Лео увидел и своего маленького племянника, и мы снова могли вместе провести несколько часов в парке. Это была моя последняя встреча с Лео в Париже. С Густавом он еще раз повидался перед своим отъездом из Франции.
В начале мая Гитлер развернул наступление на Нидерланды и Бельгию. Новый французский премьер Поль Рено, казалось, потерял голову. Все раненые интербригадцы снова были отправлены в концлагерь, и Густав тоже. В газетах было много бахвальства по поводу якобы непреодолимой оборонительной линии Мажино. Но она не помешала немецкой армии продвигаться к Парижу.
Во французском командовании царил хаос. Военные части или попадали в плен, или отступали, а там, где они сражались против наступавшего врага, военные действия не были скоординированы. Около двух миллионов французских солдат попали в гитлеровские лагеря для военнопленных, в том числе и муж Мари-Луизы, Гэби.
К тому же все дороги, ведущие на юг, были запружены беженцами. Вскоре начался также массовый исход из близлежащих к Парижу населенных мест.
Тем временем связь с Густавом оборвалась. Я очень беспокоилась, но решила оставаться на месте и ждать от него известий.
В Париже уже была слышна канонада, парижане были полны решимости защищать свой город, как вдруг, в полночь 13 июня, наступила зловещая тишина. Люди выбегали из домов, чтобы узнать, что произошло. Я тоже не спала, но спускаться вниз и оставлять ребенка я не могла, к тому же лифт с начала войны не работал.
Рано утром выяснилось: Париж был объявлен открытым городом, со всех сторон в него входили немецкие войска, побритые, почищенные, как на параде. Парижане стояли на улицах и плакали.
Это произошло 14 июня 1940 года, а 16 июня Поля Рено заменил маршал Петен. Кабинет министров уже находился в Бордо (в июле правительство переберется в курортный город Виши). Оставалось только сдаться на милость победителей, что и произошло 22 июня, когда Петен подписал акт о капитуляции. Франция была разделена на две неравные части со строго охранявшейся демаркационной линией между ними: север и запад страны были оккупированы немцами, а юг до поры, до времени оставался неоккупированной зоной. Туда требовался пропуск от немецкой комендатуры.
Прошло еще несколько недель в тревожном ожидании, и от Густава под чужим именем пришло сообщение: он находился в Тулузе, просил меня оставаться на месте и обещал скоро дать о себе знать.
Однажды в августе, воскресным вечером я возвращалась домой от Мари-Луизы и медленно поднималась по лестнице с Эдгаром на руках. С лестничной клетки четвертого этажа уже можно было видеть окна нашей комнаты и кухни. Я машинально взглянула и обомлела – в комнате был свет! Что это, гестапо? Я знала о самоубийстве знакомого эмигранта, за которым в Париже уже охотились гестаповцы.
Я остановилась в нерешительности: подняться к себе, или вернуться к Мари-Луизе и больше сюда не возвращаться? А если это Густав? И я решила подняться выше и прислушаться. Если там гестапо, то будет слышен шум. Однако все было тихо. Я подошла к самой двери. Она вела в кухню – тоже полная тишина. И тут я открыла дверь в комнату и увидела Густава на кровати во всей одежде. Он крепко спал. Я растормошила его. Оказалось, что он пешком пробрался с юга в Париж, шел по ночам, а днем отлеживался в стогах сена или заброшенных сараях. Его ноги были в крови, и я с трудом стащила обувь.
Когда он немного отдохнул, он рассказал мне всю историю: узнав, что немецкие войска вторглись во Францию, он решил организовать побег из лагеря, который удался. Нужно было скрываться некоторое время, и он добрался до Тулузы, где уже было полно беженцев из северной Франции. Оттуда он смог мне послать сообщение, которое шло, как оказалось, очень долго. Он больше всего боялся того, что я, поддавшись всеобщей панике, уйду из Парижа. Остальное было делом выдержки и максимальной осторожности. Сложнее всего было незамеченным пересечь демаркационную линию.
Как быть дальше? Густав был внешне типичным немцем и разговаривал по-французски с немецким акцентом. К тому же было заметно, что его правая рука ранена, а инвалидов войны в Париже еще не было видно, тем более немецких в гражданской одежде. Он запросто мог быть остановленным полицией для проверки документов и переданным гестапо.
Наша консьержка, видевшая всех, кто входил и выходил из дома, знала, что он немец, и могла донести об этом полиции. (После войны оказалось, что она еще больше боялась Густава, чем мы ее, и никого бы не выдала полиции).
