Но Густав совсем не думал о риске для его собственной жизни. Ему важнее всего было организовать мой отъезд с Эдгаром из Парижа, где вскоре был опубликован декрет маршала Петена, предписывавший множество ограничений для евреев, впоследствии и вовсе депортированных в нацистские концлагеря. В 1993 году я узнала из письма, полученного мною от члена ассоциации родственников депортированных французских евреев, что по архивным материалам мой отец числился в списке конвоя № 57, отправленного из Парижа в Аушвиц (Освенцим) 18 июля 1943 года. В этом конвое была ровно одна тысяча евреев, включая детей. Выжило лишь 52 человека… Моего отца среди них не было, он погиб в газовой камере, как три миллиона других евреев, умерщвленных нацистами в Освенциме.
Когда в октябре появился декрет Петена, мы еще были в Париже, но у меня уже был советский паспорт.
После присоединения в июле 1940 года Латвии, Литвы и Эстонии к СССР, согласно секретному протоколу Риббентропа-Молотова, который еще полвека останется в тайне, граждане этих стран, проживавшие за границей, должны были обменять в советских консульствах свои паспорта на советские, или же они лишались гражданства.
Вернувшись в Париж, Густав узнал адрес советского консульства, и я пошла туда. Мой паспорт поменяли без особых расспросов – по французскому виду на жительство я числилась студенткой, и по свидетельству о рождении вписали в новый паспорт Эдгара.
Густав решил оставаться в Париже до тех пор, пока не сможет меня с Эдгаром отправить в Советский Союз, в Ригу, и затем уйти в подполье, в движение Сопротивления оккупантам. А пока что он посвящал все свое время нам с Эдгаром. Он часто брал его в чудесный парк Бют-Шомон, пока я была занята делами или поисками работы. Всякий раз, когда он уходил с Эдгаром из дома, я очень волновалась, вернутся ли они домой.
Иногда мне приходилось уходить на целый день, чтобы что-то заработать. Однажды я договорилась со знакомой женщиной о работе у нее дома. Она жила в другом конце Парижа, и экономя деньги на метро, я вышла из дома очень рано и часами шла к ней пешком. Когда я, наконец, пришла, она открыла мне дверь со смущенным видом, и я сразу поняла, в чем дело – в прихожей висела немецкая офицерская шинель. Я повернулась и ушла, не сказав ни слова. Тогда ведь мало у кого был телефон, парижане общались по пневмопочте, особенно в срочных случаях. Я же не получила от нее никакого срочного сообщения, значит визит офицера был неожиданным. Как бы то ни было, я вернулась домой смертельно усталой и голодной, но сразу же успокоилась, увидев Густава и нашего улыбчивого малыша.
Во второй половине декабря все было готово к отъезду. Осталось только известить родителей Густава о том, что такого-то числа я буду проездом во Франкфурте с нашим сыном, их внуком. Густав очень хотел, чтобы его родители познакомились со мной и увидели Эдгара.
Я попрощалась с милой Мари-Луизой и с некоторыми другими друзьями, и в последних числах декабря 1940 года Густав посадил нас на поезд. Мы расстались с щемящим сердцем, впереди была неизвестность…
Поезд ушел с Северного вокзала Парижа поздно вечером, и утром мы прибыли во Франкфурт-на-Майне. У вагона ждали двое пожилых мужчин. Одного я узнала по описанию Густава – это был его отец. Второй оказался его дядей. Матери не было, ей нездоровилось, и она осталась в Маннгейме.
Они встретили меня весьма приветливо, без дальних слов взяли Эдгара, чемодан с его вещичками и повели меня к выходу из вокзала сказав, что я смогу продолжать путь тем же поездом на следующий день, а пока отдохну с ребенком в доме дяди, проживавшего во Франкфурте. От усталости и волнения я совсем забыла о чемодане, который Густав сдал в багаж.
Прежде чем поехать к дяде, они пошли со мной в ресторан позавтракать. В окне висела табличка с надписью «Евреям вход воспрещен». Я остановилась и взглянула на отца Густава. Он с отвращением махнул на табличку рукой и решительно открыл дверь ресторана. Мы вошли, сели за столик, и отец Густава заказал для нас завтрак, а для малыша манную кашу.
В доме дяди нас уже ждали. Там все напоминало о недавнем Рождестве. Увидев нас, тетя, полная светлоглазая немка, засуетилась. Она приготовила Эдгару ванночку и сама стала его мыть. Он очень любил воду, и когда его мыли, всегда смешно надувал щечки и пускал пузыри, плеская ручками и ножками по воде. К тому же он был красивым младенцем, с золотистыми волосиками и темными глазками. Тетя хохотала от удовольствия – малыш ей понравился.
Для меня была подготовлена душистая ванна, и я легла в нее с невыразимым наслаждением. В последний раз я мылась в ванне более трех лет назад, в доме отца в Монморанси. Даже у Мари-Луизы не было ванны, а только душ в углу кухни, отгороженный прорезиненной занавеской.
