Илья Эренбург прилетел в Париж на второй день конгресса, и я облегченно вздохнула, когда увидела его на торжественном приеме в городской ратуше Парижа, Отель де Виль, где нам показали подписи Н. С. Хрущева и Джона Кеннеди в книге почетных гостей и предложили также в ней расписаться. После заключительного заседания Эренбург принял участие в экскурсии к берегу Марны. Во время обеда в саду небольшого ресторана Эренбург с довольной улыбкой наблюдал за тем, как Виктор дель Литто, взяв меня за руку, обошел со мною длинный стол, провозглашая здравицу за дружбу между народами Востока и Запада. Дель Литто потянул было с нами и стендалеведа… аббата, но тот отмахнулся. Позже он объяснил мне причину: «Я безумно стесняюсь…».
Вернувшись в Париж, Эренбург уехал в Везеле, где ему предстояло выступить на симпозиуме, посвященном Ромену Роллану.
После двух дней экскурсий вместе с участниками конгресса, я пошла разыскивать Мари-Луизу и быстро нашла ее квартиру в доме, местоположение которого я хорошо помнила, когда послала ей телеграмму в конце 1944 года. Теперь же я убедилась и своей ошибке – номер той части этого здания, где находилась ее квартира, был совсем другой. Мари-Луизы не оказалось дома. Я оставила ей записку и решила вернуться вечером, а пока погулять по городу. Изменился ли Париж за двадцать шесть лет? В 1945 году Эренбург написал стихи, которые я часто вспоминала в разных ситуациях. Там говорится:
И мне запомнился Париж «седым». Древний город оказался помолодевшим. От патины веков были очищены Триумфальная арка, Пантеон, другие монументы и исторические здания. Но нетронутым еще был собор Нотр-Дам с его многочисленными статуями и химерами, и это меня очень обрадовало – я как будто встретилась с днями моей молодости. На Больших бульварах, прежде таких уютных, появились кричащие рекламы, много неонового света. Но стоило свернуть в сторону от запруженных туристами городских артерий, как перед глазами возникали давно знакомые картины непринужденного образа жизни парижан, о котором Эренбург писал в том же стихотворении:
Когда я вечером того же дня вернулась к Мари-Луизе, она с нетерпением ждала меня, и мы обе расплакались от переполнивших нас чувств. Сколько пережито за эти многие годы! Мари-Луиза уже была бабушкой и вдовой – Гэби умер несколько лет назад от рака. Они почти ежегодно встречались с Густавом, приезжали к нему в гости, в Маннгейм, или он посещал их в Париже. Мари-Луиза никак не могла понять, почему ему не удалось нас разыскать. Я и не пыталась объяснить ей причины. Они казались бы тогда дикими, невозможными, людям, жившим на Западе в нормальных, человеческих условиях. Лишь после того, как «железный занавес» рухнул и люди получили возможность свободно общаться, многое прояснилось и становилось понятным…
Узнав о том, что я более десяти лет занималась творчеством Стендаля и в связи с этим приехала в Париж, на конгресс, Мари-Луиза ахнула и напомнила мне, что перед моим отъездом из Парижа она положила в мой чемодан книгу Стендаля – его роман «Красное и черное», тем самым как бы предсказав мою судьбу. Этот чемодан пропал, и я совсем забыла о ее судьбоносном подарке.
Мари-Луиза предложила мне вместе с ней пойти на почту и отправить Густаву телеграмму. Через день он уже был в Париже. Трудно рассказать о событии, которой мы оба ждали более четверти века, и вот – оно свершилось! Мы, наконец, встретились. Сколько за эти долгие годы было передумано, прочувствовано, пережито… И все это спрессовывалось в два дня бесконечных разговоров. Густав стал внешне более солидным, но как личность мало изменился, только стал более критически относиться к ранее незыблемым постулатам – опыт всех этих лет не прошел для него даром, как и для многих коммунистов Западной Германии, как я потом могла убедиться. Я же, конечно, очень изменилась, и внешне, и внутренне, и Густав старался как можно больше узнать о моей жизни за эти десятилетия, а также об Эдгаре, который уже был отцом двухлетнего сына, Игоря. Вместе с тем, наши чувства не изменились, мы по-прежнему глубоко любили друг друга, и нам снова было очень легко общаться, хотя в первые часы нашей встречи у меня иногда путались немецкие слова с французскими и русскими – я уже мыслила по-русски, а за неделю в Париже – уже и по-французски.
