На этом завтраке я познакомилась и с Франческо Борри, одним из самых богатых и влиятельных деятелей Пармы, невысоким, плотным и очень подвижным человеком лет шестидесяти, в доме которого мы вскоре побывали. Этот старинный дом принадлежал древнему роду семьи Борри уже шесть веков. В нише лестничной площадки стоял мраморный саркофаг с фигурой лежащего ребенка. В залах, с фресками на стенах и росписью на потолках, были замечательные картины, среди них женский портрет кисти друга Леонардо да Винчи…
Среди организаторов конгресса был пожилой адвокат Джакомо Миацци, не только член местной группы Друзей Стендаля, но и итальянской Академии гастрономии. Он пригласил нас к себе домой и угостил собственноручно приготовленным изысканным обедом, к которому он, надев фартук, принес из своего винного погреба бутылку очень старого вина, покрытую толстым слоем пыли и паутины, и лишь после того, как продемонстрировал ее нам, он велел слуге бутылку отмыть и подать к столу.
В один из дней в Парме нас повезли в Мамиано, в предгорьях Апеннин, в имение профессора – искусствоведа римского университета Луиджи Маньяни, тоже участвовавшего в работе конгресса. У него была крупная коллекция картин его покойного друга, известного художника Джорджо Моранди, умершего в 1964 году. Он специально приехал в свое имение, чтобы показать Илье Эренбургу картины этого художника, который Эренбурга очень интересовал.
В холле большого дома, окруженного красивым парком, расположились друг против друга хозяин дома и Илья Григорьевич, а за ним – остальные гости. Слуга в ливрее не спеша приносил и уносил одну за другой картины Моранди, почти исключительно натюрморты: скрипка, труба и мандолина; кувшин с розами; графины; бутылки и разное другое. Моранди очень редко писал пейзажи. Один из них, весьма своеобразный, был в коллекции Луиджи Маньяни: левая часть картины – сплошная глухая светло-серая стена, справа – просвет голубого неба, блекло-зеленая зелень на фоне крыш и стен домов. Тона всех картин – неяркие, спокойные, минорные. Поражало разнообразие оттенков: серого, желтого, коричневого, фиолетового… Дух этой живописи очень соответствовал самому хозяину дома, производившему впечатление утонченного, меланхоличного интеллигента. Эренбургу очень понравились картины Моранди. Он внимательно разглядывал каждую из них, делясь своими впечатлениями и расспрашивая о художнике и о судьбе других его полотен.
Затем Луиджи Маньяни повел нас в зал, где висели картины старых мастеров. Прощаясь с нами, он с грустной улыбкой преподнес мне огромную розу, такую красивую, что мне жаль было оставлять ее в гостинице, и я подарила ее милой и скромной госпоже Борри, у которой в тот день были именины.
Пармский конгресс был блестяще организован, с обширной программой докладов и различных мероприятий. На него съехалось более двухсот стендалеведов и гостей из разных стран и континентов. Рядом с японкой можно было видеть черную как смоль африканку и облаченную в сари индуску. Было много представителей печати и телевидения. С Виктором дель Литто приехал и мэр Гренобля, родины Стендаля. Заседания проходили в исторических зданиях Пармы, в частности, в знаменитой Палатинской библиотеке, обладающей большим собранием редких книг и рукописей, более сорока тысячами гравюр. Все стены зала конференций занимали книги в кожаных переплетах, расставленные на полках по формату и по алфавиту: самые маленькие томики вдоль расписного потолка.
