Через десять минут дороги, которую мы, скорее всего, не одолели бы пешком, машина останавливается около небольшого киоска. Он уже закрывается. Женщина в каракулевой шапке и черно-белой пятнистой шубе (такой, словно убила полсотни далматинцев) запирает дверь на ключ, толкая ту вперед и вверх всем телом, но, по-моему, безуспешно. Ее муж, грубо посигналив и с трудом опустив наполовину заевшее стекло, сообщает почти торжественно, что привез клиентов. А она, прикрикнув на него в ответ, что давно пора было менять замки, в следующую секунду улыбается нам дружелюбно и приглашает войти.
И пока дед Коля без остановки рекламирует их небольшой, но процветающий (сомнительно) семейный бизнес, его Нина торжественно вручает нам две канистры бензина, которые у нее имелись в наличии. Даня переводит деньги на карту и, пообещав меня вкусно накормить, берет в нагрузку еще две упаковки лапши быстрого приготовления, которые увидел на полупустой витрине. Он наконец немного веселеет, шутит на обратной дороге. Вопросы про родителей слишком явно пропускает мимо ушей, а вот меня во всей красе расписывает знакомым и представляет как свою девушку. Ну, точнее, дед Коля спрашивает, девушка я Дане или кто, а тот отвечает, что девушка, она самая.
– Ну, раз не сбежала, а по сугробам прыгала с тобой, то женись. Будет, как Нинка моя, верой и правдой служить, даже когда старым и сморщенным станешь, – говорит дед, за что сразу же получает нагоняй от любимой. Потому что служит ему – дословно – «Нива» его треклятая.
Нас подвозят до самого дома и приглашают, если вдруг соскучимся, в гости.
– Наливка есть, сам делал, – громким шепотом сообщают Дане, а того аж передергивает.
– Ой, да ты последние лет двадцать после десяти вечера уже храпишь, как паровоз, а вспомни, раньше-то! – Женщина качает головой. – Скучать нам некогда было, отстань от молодых.
К тому времени, как мы прощаемся с пожилой парой, совсем темнеет. Одни фары горят – не видно толком ничего, поэтому я так сильно пугаюсь, когда мимо со скоростью ветра проносится угольно-черное пятно. Лохматое и страшное. Еще и завывает, как волк.
– Здесь что, водятся волки? – Я в ужасе прячусь за Даню.
– Да не боись, это Ричи, дворняга местная, – рассказывает дед Коля. – Он не укусит. Малехонький! Вон, до колена тебе. – Только меня его размеры не успокаивают. – И добрая псина. Бросили хозяева. На острова модные укатили, а перевезти пса в копеечку встало – вот и бросили его. Носится теперь здесь, скучно ему. Если придет, покорми'те, чем сможете. Жалко псинку. Мы хотели забрать, так он убегает все равно. Сторожит пустой дом. А эти сволочи на продажу его выставили. Ну, бессердечные же люди!
– Поехали, сердечный мой! – подгоняет деда дама его сердца.
Я прощаюсь с ними, но не делаю и шага, потому что мне кажется, что в какой-то момент пес с печальной судьбой тонет в сугробе – прыгает и не выныривает оттуда. Но уже скоро замечаю его дальше от нас, впереди, и выдыхаю. Фух, живой.
Когда машина скрывается из виду, Даня провожает меня в дом, подсвечивая телефоном дорогу, хотя я и изъявляю желание ему помочь. Не спорю, потому что он, прорычав, кусает меня за щеку и подталкивает через порог. Настаивает, чтобы сидела и грелась, пока он решит вопрос с электричеством. Я сдаюсь и, включив фонарик, иду искать свечи – не в темноте же сидеть. Видела много разных в гардеробе, наверное, маме-декану нравятся всякие декоративные штучки.
Сильно не раздеваюсь, так как дом снова остыл, только шапку снимаю и обуваю тапки. Потом, чуть подвигавшись, все же решаю избавиться от куртки – она уж слишком теплая, я в ней в мороз хожу в универ – и надеваю на свитер дутую жилетку. Чуть взбиваю волосы, а потом, сдавшись, заправляю влажные от снега пряди за уши. В зеркало смотреться не хочу – представляю, как выгляжу. Нахожу в ящике с елочными игрушками нераспечатанную упаковку небольших свечей в баночках и оттаскиваю наверх в спальню; надеюсь, Марина Евгеньевна не обидится, если я использую их. Туда же переношу столик, которому бессмысленно оставаться внизу перед неработающим телевизором. Отыскав на кухне коробо́к спичек, зажигаю десяток свечей, и в комнате сразу становится уютнее и как будто даже теплее. А так как Даня все еще не спешит ко мне, решаю развесить найденную среди украшений гирлянду над окном – немного праздничной магии будет.
То, что он справился, я узнаю по характерному звуку: генератор на улице начинает шуметь, его слышно и через плотно закрытые окна. Я взволнованно вздыхаю, внутри все трепещет. Включаю гирлянду в розетку и едва не слепну от красоты мириада огоньков. Вау! Беру себя в руки, когда слышу хлопок входной двери, бегу и, перегнувшись через перила, выглядываю со второго этажа.
– Дань, тебе чем-то помочь?
Мне нравится произносить его имя. Теперь особенно сильно, когда знаю, что ему нравится слышать его от меня.
– Ничем, дай десять минут – умыться, смыть бензин с рук и приготовить праздничный ужин.
Я смеюсь, но соглашаюсь подождать:
– О'кей, но только десять минут.
