Достаю нарезанные Тимом заготовки для сэндвичей, сооружаю нечто более-менее съедобное и ставлю в микроволновку, чтобы разогреть.
– В духовке вкуснее будет, но вопрос в другом: что ты делал у папы в офисе и сколько он тебе заплатил за участие в съемке?
– Ты же знаешь, деньги меня не интересуют. – Жду, пока раздастся щелчок, и с нетерпением достаю тарелку. Запах разогревающегося бутерброда запустил процесс слюноотделения, и у меня свело желудок. – Выполнял семейный долг.
Я смачно кусаю угол сэндвича и тут же шиплю, потому что обжигаю расплавившимся сыром язык, но это меня не останавливает. Как Альф, у которого восемь из десяти органов, по его собственному утверждению, желудки, моргаю – и еды уже нет, а я все еще голодный. Снова лезу в холодильник, пока Лиза с укором наблюдает за мной.
– Скажешь, за что продал душу дьяволу?
Обожаю нашу семейку. Я не отвлекаюсь от второго сэндвича. Жую его, прикрыв глаза и мыча от удовольствия.
– Ладно, не хочешь – не говори, я все равно…
Ее прерывает заглавная тема из «Гарри Поттера», которая стоит у нее на звонке.
– Да, мам.
Прекрасно, это надолго. Уже собираюсь по тихой грусти скрыться в недрах квартиры, когда Лиза меня окликает:
– Эй, брат с секретами, это тебя!
Она протягивает мне телефон, а я, вернувшись, без слов спрашиваю у нее, что случилось. Лиза безразлично пожимает плечами, не собираясь отмазывать меня, как обычно делает, и утыкается в рисунок.
– Добрый день, мой прекрасный сынок. – Мама произносит это с явным сарказмом.
– Та-ак, начало мне уже не нравится. Что стряслось, мам?
– Ничего. – Загадочная такая. – Просто ты трубку не берешь. – Да, потому что телефон в спальне. – А отец нашептал мне, что ты решил ему помочь.
Ну вот, знал я, что без него здесь не обошлось.
– Ты молодец, все делаешь правильно, только… ты же в курсе, что между Лейлой Андреевной и Лилией Лариной, которой ты помогаешь, возникло ма-а-аленькое недопонимание.
Так, намек понят, и это уже интереснее. Я оглядываюсь на Лизу и отхожу к окну, чтобы она не слышала подробностей.
– Думал, ты не в курсе о Лейле, – удивляюсь я.
Знал, что мама интересуется моей личной жизнью, но не понимал, насколько глубоко.
– Дань, я в курсе всего, что происходит на моем факультете.
Значит, отец говорил правду? Она все знает о его телках и ее все устраивает?
– В общем, я бы могла вмешаться, но, думаю, тут лучше…
– Да, я разберусь, – перебиваю ее. – Спасибо, что предупредила.
– Не наломай дров. Люблю тебя.
– Ага, и я.
Вешаю трубку и зову сестру:
– Лиз, что конкретно у вас с Лилей на психологии произошло?
– Ты имеешь в виду эргономику? – Забыл, что у них Лейла другой предмет ведет.
– Да.
– Ну…
Через полчаса я уже подъезжаю к универу, в котором появляться не собирался. Смотрю на время – как раз пары должны закончиться. По счастливой случайности, сегодня еще и четверг. Думаю о том, как сильно ошибался в Лейле, потому что мог назвать ее какой угодно, но не подлой. А этот удар предназначался мне, не Лариной. Хотя я давно уже понял, что Лейла считает себя бедной, несчастной и обиженной жизнью.
По ее рассказам, она рано выскочила замуж за крутого профессора на кафедре психологии, от которого все были без ума. Он казался ей выгодной партией: статный мужик на двадцать лет старше, богатый на фоне нищих студентов – с двушкой в центре и на машине, а не с проездным на автобус. Да, она была уверена, что сорвала джекпот, так как всю жизнь мечтала сбежать от матери, с которой они плохо ладили. Это в ее стиле – бежать и бояться остаться одной.
С тех пор прошло много лет, но, видимо, мало что изменилось. Живут они в той же хате, которая давно не видела ремонта, профессор-муж ездит на старой тачке и превратился в тыкву: рано облысел и отрастил брюхо, я видел его пару раз около их дома. Лейла втайне от него пьет противозачаточные, и ее вечно палит свекровь, которая живет с ними. Но все это не дает ей права вмешиваться в мою жизнь и гадить Лиле, которая здесь вообще ни при чем.
В аудиторию я залетаю злой как черт. В дверях сталкиваюсь с кем-то из студентов, но шлю его лесом, когда тот пытается качать права. Мне плевать на то, что мы еще не одни. Я с ходу требую от нее ответа:
– Что. Ты. Творишь?
Лейла оборачивается на студентов, провожает их взглядом, выжидает паузу. Ее глаза бегают, но образ держит до победного.
– Что вы себе позволяете, Романов? Смените-ка тон.
Понятно, так просто мы не разберемся. Она готовится к обороне: выпячивает вперед грудь, куда настойчиво намекает взглянуть кулон в виде стрелки вниз, задирает к потолку нос и сильнее распахивает глаза. Она знала, что рано или поздно я приду, и сейчас вижу в ее взгляде удовлетворение. Это была провокация, на которую я повелся. Сбавляю обороты, выдыхаю, приподнимаю брови в ответ, мол, ты серьезно? Влепила тройку девчонке, которая надрывается ради учебы, чтобы поднасрать мне?
– Пожаловалась, да? – Лейла кривит губы, будто ей мерзко об этом говорить. – Твоя пигалица.
– Она не в курсе, что я здесь.
