Это еще зачем? С таким вопросом я под давлением общественности поворачиваюсь к Романову. Он чуть приподнимает брови и почти незаметно кивает мне, мол, просто делай, что говорят, им лучше знать, а даже если нет… Я вижу, как ползет вверх правый уголок его рта, который не видно в кадре, и тоже слегка улыбаюсь. Что? Улыбки – заразительная вещь.
– Во-от, уже лучше. Парню нужно куртку снять.
Даня раздевается под громогласные аплодисменты. И это, наверное, должно раздражать, но почему-то веселит меня. А то, как он расстегивает и подворачивает рукава рубашки, отчего-то завораживает не по-детски. Понятия не имею, что такого особенного в его руках, но не могу оторвать от них взгляд. Ничего такого: просто длинные пальцы и аккуратные ногти, просто перекатывающиеся под кожей сухожилия, когда он напрягает руки, просто тату… Тату? Черт возьми, откуда у него еще одно тату? И почему я ничего о нем не знаю? Паника-паника-паника! Резко, не контролируя себя, тяну его за воротник вниз, потому что мне не допрыгнуть до верхушки Эйфелевой башни.
– Что за татуировка? Ты должен был мне о ней рассказать! – шепчу ему на ухо так, чтобы слышал только он, и впиваюсь пальцами в его рубашку до побелевших костяшек. Верхняя пуговица ее расстегнута, но вторая под моим напором, кажется, вот-вот оторвется, а расслабиться и отпустить Романова я не могу. Пока он не даст мне чертов ответ!
– Мне нравится, замрите, – приближаясь к нам с камерой, подает голос девушка, которую тут же хочется послать как можно дальше. – Я вижу страсть, да.
А я чувствую откровенное желание заткнуть чудо-фотографа. Где они вообще откопали ее? Ей бы свадьбы в Малиновке снимать – вот где страсть.
– Девушка… как девушку зовут? – слышу будто издалека, потому что все еще жду ответа от Рафа.
– Лилия, – громко говорю я, не отводя от него взгляда.
– Лилия, улыбнитесь немного, а то может создаться впечатление, что вы хотите убить молодого человека.
Очень правильное впечатление, потому что именно об этом я сейчас и думаю.
– Следы от лап черного дрозда. Песня «Битлз», – шепчет Раф мне на ухо, а я выдавливаю фальшивую улыбку. – Сделали с мамой одинаковые татуировки, когда ей стало лучше после лечения.
Чуть приоткрываю губы в немом вопросе.
– Рак груди. Все обошлось.
О-о. Я замираю, потому что не знаю, что тут можно сказать. Он чуть отодвигается от меня, а фотограф снова что-то верещит:
– Замрите, замрите! Это шикарно! Нет, контрастируете вы отлично, я порами ощущаю вашу химию. Да, дайте мне еще огня!
– Дайте мне сил не придушить ее, – бормочу тихо, отпустив наконец Данила, и тот усмехается. Только мне.
– Может, вы поцелуетесь?
Че-го? Я так резко поворачиваю голову, что у меня что-то трещит в шее и на короткий миг темнеет в глазах.
– Это не предусмотрено в нашем контракте, – с непробиваемым лицом отвечает Раф, когда я сильнее впиваюсь пальцами в его руку, как-то оказавшуюся в моей руке.
Все замолкают, глядя на нас. Сама не знаю, как реагировать, пока в конце концов он не улыбается, давая понять, что пошутил.
– Ха-ха, – смеюсь тоже. От нервов.
– Один маленький поцелуй! Это точно нужно для архивов истории!
Ага, чтобы запечатлеть мой позор? Да я ведь и не целовалась никогда! Паника-паника-паника. Глаза бегают, мысли путаются, ладошки потеют, дышу чаще. Не вижу выхода. Да у меня сейчас самая настоящая паническая атака начнется! И еще хуже становится, когда весь зал под руководством рыжего дирижера-вербовщицы начинает хором скандировать: «Просим!» Мы им что, Дед Мороз со Снегурочкой? Что за бред? Сердце вот-вот выскочит из груди – так быстро колотится.
И вдруг замирает. Напрочь, будто и не билось никогда. Потому что Данил, потянувшись ко мне, трется носом о мой нос и без слов, одними глазами, говорит повторять за ним. Кивает мне, когда я с трудом, но сдерживаю судорожный вдох. Заставляет меня запрокинуть голову выше и мягко, очень мягко, почти невесомо касается моих губ своими. Пш-ш-ш. Почему-то в мыслях именно этот звук. Один короткий миг, несколько вспышек фотокамеры, крохотный разряд тока, что запускает мое сердце.
Данил отступает, а я тут же облизываю губы, будто мне еще надо. Но у меня просто пересохло во рту. Почему-то. Смотрю на него, и что-то внезапно меняется. Говорят, настоящая красота картины видна издалека – лишь издалека можно оценить и мастерство художника, и сам шедевр. Вот только с Рафом как будто все наоборот, потому что и на расстоянии нескольких шагов я не видела в нем той красоты, которую замечаю сейчас. Интересно, почему так? Ничего же в нем не изменилось: та же чуть растрепанная прическа, тот же высокий лоб и густые брови, нос короче не стал, а глаза… они хотя и красивые, но легкий холодок в них будто заранее предупреждает – лучше не приближаться. А мне в эту самую секунду так и хочется, наплевав на все эти предупреждения, приблизиться, хотя и так стою ближе некуда. Потому что Раф оказывается так внезапно чертовски красив. Сложно красив. Глубоко красив. Таинственно.
