В летние месяцы Элен взяла за правило в одиночку ездить в Лондон. Иногда она останавливалась у своего дяди Хьюз-Бэртона, иной раз – у своей школьной подруги. Бетти удивляло, что Джо не противился таким визитам, в течение которых Элен зачастую отсутствовала по две-три ночи кряду; но в такие моменты он сам возвращался с завода не раньше восьми-десяти часов вечера. Затем были визиты к Бруксам, участившиеся после того, как в апреле Хейзл родила ребенка, по странному стечению обстоятельств в тот же день, что двумя годами ранее родился Мартин, и это совпадение вывело Элен из себя. Бетти вспомнила также, как разгневалась Элен, когда Джо, остановив автомобиль у ворот при виде Хейзл, сидящей на улице с ребенком, вышел из машины, взял ребенка на руки и принес его назад к машине, спросив:
– Разве она не красавица?
К тому ж девочка, несомненно, красивая. Практически без признаков цвета кожи ее отца.
И тем не менее ей приходилось признаться себе в том, что временами она понимала позицию Элен по поводу привязанности Джо к Дэвиду и его жене. Даже с учетом того, что они с Дэвидом вместе росли, даже с учетом его сострадания к этому человеку, – даже с учетом всего этого его отношения с ним и с его женой были необычными: казалось, он любил их… любил его. Когда мысль об этом впервые зародилась в ее голове, она смутилась, но это помогло ей взглянуть на ситуацию глазами Элен, и она не могла не симпатизировать ей, во всяком случае в этом вопросе…
– О чем вы думаете, уставившись в одну точку?
– О, ни о чем, просто так; здесь так тихо, так спокойно.
– Иногда слишком спокойно. Эта глупая мисс Уоткинс вообразила, что я приехала сюда умирать. Думаю, она готовилась к похоронам.
– Видимо, это проявление ее заботы о вас.
– Ничего себе забота! Нечего тогда было называться компаньонкой; она скорее действовала как политик: можно было предположить, что именно она протащила этот законопроект о предоставлении молодым женщинам права голоса. Тем утром прошлым летом она прямо махала над головой газетой и визжала: «Мы можем делать это в 21 год!» – Теперь леди Мэри вновь подалась вперед и схватила Бетти за руку: – И вы знаете, что я ей сказала? – И хриплым шепотом, с ликованием на лице она продолжала: – Знаете, что я сказала? «Успокойтесь, женщина. Вам уже сорок, и пора бы знать, что вы можете делать это в любом возрасте, конечно после четырнадцати».
И когда леди Мэри откинулась на спинку кресла, подняв лицо к небу и смеясь, Бетти закрыла рукой рот, сотрясаясь всем телом.
Распрямившись, старая леди продолжала тираду против своей бывшей компаньонки:
– Ее мать была суфражисткой: права для женщин, равенство и все такое прочее; дураков много, именно дураков. Я никогда бы не позволила, чтобы кто-либо из мужчин был равен мне. По своим умственным способностям любая женщина в состоянии затмить и обвести вокруг пальца любого мужчину, если у нее достаточно здравого смысла, чтобы приложить к этому ум. Равенство! Вот что я вам скажу, девочка. Мой отец был грубиян, а мать тяжелым человеком. Слуги его ненавидели, а ее любили. Когда слуга ему не подчинялся или всего-навсего оправдывался перед тем, как быть уволенным, он хлестал его кнутом, в буквальном смысле слова хлестал кнутом, сбивая с ног. Он владел кнутом, как эти ковбои. На днях я думала о нем и о том, как бы он отнесся к миссис Бейли, когда она встала у обеденного стола, выставив бюст с выражением гордости на лице, и сказала, что ее сын поступил в Оксфорд. «Он будет учиться в Раскин-колледже, мэм!», – проговорила она таким тоном, будто я старалась помешать ему. Заметьте, я сдержалась и не сказала: «Да это колледж для рабочих, там нет ни одного джентльмена». Во мне много от моей матери, и я сказала: «Вы должны гордиться, миссис Бейли», а она ответила: «Времена меняются, мэм. Да, меняются. Пришло время гордиться. Никто не будет теперь презирать его». Тогда-то я и подумала об отце и его кнуте, и на какое-то мгновение мне стало грустно, так как я поняла, что времена действительно изменились: во времена моего отца никто не посмел бы говорить подобным образом своей госпоже.
– Уверена, она не хотела вас обидеть. – Тон Бетти был холодным.
– Почему вы всегда защищаете этих людей? Знаете, вы чем-то напоминаете мне мою мать, только она была красавицей и обладала шармом… О! Я не хочу вас обидеть, у вас есть шарм. Хотя вы и не можете претендовать на красоту, у вас, несомненно, есть шарм. Но моя мать была человеком с характером. Они оба были с характером. Знаете? Они частенько сражались как кот с собакой. Что там говорить о бедняках в субботу вечером – мои родители не имели равных в том, чтобы перекричать и переколотить друг друга.
Теперь она вновь откинулась на кресло и снова подняла лицо к небу, продолжая:
