– Ну тогда, говорит, куда деваться, заговорил я: «Не трогай меня, братец Янко, вспомни сколько мы хлеба и соли по-братски разделили! Я ведь, Христом Богом клянусь, присматриваю за домом и забочусь о Смиле, как о родной сестре!»
А тот ему отвечает: «Ну, братец Мата, если бы не твои слова… Ну, иди, иди!» А потом повернул в сад и ушёл.
– А куда же он ушёл? – спросил староста Живко.
– Правду сказать, Мата от страха даже не рассмотрел как следует. Это, брат, не шутки! «Оглянулся, – говорит, – один раз, когда уже далеко был, и всё мне кажется – наверх он пошёл, к своему дому»…
Тут Рака Тотрк замолчал. Замолчали и остальные.
Потом начал Груя Спржа, покачав головой:
– Напасть, честное слово, что за напасть!.. Я давно знал, что тут что-то нечисто. Люди зря болтать не будут…
– Да, братец, – согласится Станко Дженабет, – и помирать у нас с некоторых пор стали скоропостижно!
– Эх, люди, – говорит староста Живко, – я уж не знаю, что делать! Деревня только немного успокоилась, а теперь ещё этот проклятый ребёнок!..
– Да, это и впрямь чересчур, – согласился Груя Спржа. – Каждую божью ночь грохочет, и сплошное несчастье от него в деревне.
– Тётка Новка говорит, – сказал Станко Дженабет, – она его своими глазами видела. Говорит, и недели не прошло, как его похоронили, а он уже начал возвращаться. Сначала его слышала невестка Смиля, как он почитает-почитает на чердаке, потом встаёт и зовёт её: «Мама, мама, вставай, ужинать будем!»
– Так-таки читает? – спросил староста Живко.
– Это всё чёртовы штучки, – ответил Станко Дженабет, – читает, да ещё как! Не прошло и двух недель, как родился, а уже школу окончил. Он и в семинарию пошёл… Вон наши извозчики, которые ездили в Белград около Савина дня, клянутся и божатся, что видели его в Белграде. Пришёл в семинарию с сумочкой через плечо. По всей семинарии шум поднялся, когда он появился у дверей.
Он сразу сел среди студентов и принялся читать лучше любого богослова, лучше своих учителей. Всё смотрели и дивились, всё слушали, как читает…
– Ох, боже сохрани!.. Чтоб его черти взяли! – воскликнули все хором, и староста Живко, и Груя Спржа, и Рака Тотрк.
– Не прошло и двух-трёх дней, – продолжал Станко Дженабет, – а он, говорят, объявился в саду у дома – несёт под мышкой какие-то здоровенные книжищи, все обтянутые бычьей кожей. Невестка Смиля аж застыла от удивления, когда его увидела. В сумочке у него полно сонников, гороскопов, вечных календарей; он её повесил на крючок и говорит: «Я, маменька, выучил богословие!»… И тотчас же принялся читать. Смиля только крестится. Ему хоть бы что: сидит и читает, встаёт – читает, выходит наружу перед домом – читает, дома – читает, везде только читает и читает…
И у старосты Живко, и у Груи Спржи, и у Раки Тотрка волосы дыбом встали. Ни у кого слов нет. Только глаза округлили и смотрят друг на друга.
– Он, значит, не ест, не пьёт, – продолжает Станко Дженабет, – только читает! А спать ложится и, богом клянусь, раздувается как кузнечный мех, а к утру опять сдувается как было. Невестка Смиля это заметила и молчит; даже братцу Мате, говорит, сказать боится. Значит, не прошло и недели, как он вернулся с обучения, как вдруг отбросил книги и говорит: «Ну, мама, я всё прочитал, теперь всё знаю!» – и начал без толку болтаться по дому. Бродил так, бродил, пока не увидел на поленнице какой-то ремень. Он наклоняется за ним – нет ремня; выпрямится – опять ремень; снова наклонится – нету! И так два-три раза. И тут вдруг как закричит! Невестка Смиля выбежала из дома, у неё аж мурашки по коже. А он скорей в дом – аж позеленел весь от страха. Три дня продрожал в лихорадке, да и помер.
– А где же его закопали? – невольно спросил староста Живко.
– Говорят, где-то за кладбищем на обочине, – отвечал Станко Дженабет. – На кладбище-то нельзя. Ребёнок некрещёный, да и вообще не ребёнок, а какая-то кара Божья. Я, конечно, не знаю… К дому Янко тогда никто и близко не подходил… Похоронили его, кажется, Неша Сернич и тётка Новка… А как же! А теперь новая напасть – не даёт он деревне покоя! Каждую ночь приходит и бродит по чердаку, читает и зовёт: «Мама, мама, идём ужинать!» Невестка Смиля сама не своя от страха, всю ночь уснуть не может, уж сколько ночей братцу Мате приходилось с ней сидеть…
– Я, честное слово, не стал бы там сидеть, даже будь она мне родной сестрой! – сказал Груя Спржа.
– Да уж, я тоже! – сказал Рака Тотрк. – Но ты же знаешь Мату… И с покойным Янко он хорошо ладил, да и вообще человек мягкий, сердце у него доброе.
– И так каждую ночь, – продолжал Станко Дженабет. – А наутро смотришь, а на чердаке или в доме у камина стоит низкий столик, а на нём всё какие-то щепочки да чурбачки…
Так разговаривали в деревенской корчме староста Живко, Станко Дженабет, Груя Спржа и Рака Тотрк[34]. Это были хозяйственные люди, обстоятельные. Староста всегда договаривался с ними по важным для деревни вопросам. Им нравилось всё слышать и обсуждать. Что бы ни случилось, хоть в их собственной деревне, хоть через две деревни от них, они сразу откуда-нибудь узнают… Это у них как-то само собой выходило.
